Глава 38

Глава 38

Дым, густой, едкий, вонючий, заполняет рот, нос, легкие раньше, чем я успеваю понять, что происходит. Глаза слезятся, слизистую режет невыносимо. Вскакиваю на кровати — вернее, пытаюсь вскочить. Гипсовая нога тяжелая, неповоротливая, цепляется за одеяло. Сердце колотится где-то в горле, бешено, гулко, заглушая все остальные звуки.

“Пожар” — это слово ударяется в мозг ледяным ужасом.

— Костыли! — хриплю я, сползая с кровати, сама не зная, к кому именно обращаясь.

Где чертовы костыли? Они же упали куда-то сюда. Шарю руками по полу, по уже горячему дереву. Ничего! Только пыль, обжигающая пальцы. Паника сжимает горло туже дыма. Где они? В глазах темнеет от кашля, грудь разрывается. Ползу, волоча гипсовую ногу, как чужую, мертвую колоду.

Каждый вдох — пытка. Каждый выдох — хриплый стон.

Дверь. Надо к двери…

Пол под ладонями адски горячий. Воздух колышется от жара, искажая все видимое. Пламя еще не видно в спальне, но его треск, зловещий, нарастающий, доносится снизу, из гостиной, из моей мастерской! Мои картины! Моя жизнь! Мысль пронзает острой болью, но тут же тонет в животном страхе за себя.

Выбраться. Надо выбраться…

Натыкаюсь на костыль! Один. Второго нет. Неважно. Хватаю его, упираюсь под мышку, пытаюсь встать на здоровую ногу. Гипсовая нога не слушается, тянет вниз. Делаю прыжок к двери, опираясь на костыль. Боль пронзает вывихнутую лодыжку даже через гипс. Вскрикиваю, теряю равновесие. Костыль выскальзывает. Я падаю на колени, ударяясь локтем о раскаленную дверную ручку.

Гулкий стон вырывается наружу.

Больно!

Вдох, выдох, и я хватаюсь за эту самую ручку и нажимаю на нее, открывая вид на коридор. Выползаю в него.

Дым здесь гуще, чернее, он стелется по потолку ядовитой рекой, опускаясь ниже, ниже. Снизу бьется оранжевое зарево. Треск, грохот падающей мебели, шипение.

Лестница. Она впереди.

Спуститься. Надо спуститься…

Подползаю к краю лестничного пролета. Смотрю вниз. Пламя уже лижет перила первого этажа, пожирает занавески в гостиной. Жар бьет в лицо волной, сушит глаза.

Нет. Нет. Нет.

Только не это!

— Помогите! — пытаюсь крикнуть, но голос напоминает хриплый шепот, тонущий в адской какофонии пожара. — Паша! Эльвира! Кто-нибудь!

Толкаю себя вперед. Сажусь на верхнюю ступеньку. Сдвигаюсь вниз на ягодицах, волоча гипсовую ногу.

Больно!

Каждая ступенька — удар.

Дым душит.

Глаза сами по себе закрываются, слезы текут ручьями, смешиваясь с сажей на лице.

Еще ступенька. Еще.

Руки скользят по горячей стене, ступеням. Кожа ладоней горит. Я кашляю, задыхаюсь, мир плывет.

Нельзя останавливаться. Остановишься — сгоришь.

И вот она середина лестницы. Дым здесь почти непроницаем. Я не вижу ступенек под собой. Опираюсь на необъятые пламенем перила, пытаюсь встать на здоровую ногу, чтобы спуститься быстрее.

Делаю неловкий толчок, и… гипсовая нога цепляется за выступ ступеньки.

Лечу вперед. Падаю кубарем. Голова бьется о ступеньку, потом о другую. В ушах появляется звон. Боль в боку, в плече, в гипсовой ноге — адская, пронзительная. Качусь, кувыркаюсь, пока не врезаюсь в стену у подножия лестницы.

Лежу, оглушенная. Все тело горит, но не от огня — от ударов. Легкие пылахают, выворачиваются наизнанку с каждым хриплым вдохом дыма.

Я горю заживо изнутри.

Встать. Нужно встать!

Упираюсь руками в пол. Горячий пол! Огненный пол! Вскрикиваю, отдергиваю ладони. Они жутко жгут.

Пламя уже в двух шагах от меня, пожирает ковер, пожирает диван. Искры летят на меня. Одна падает на рукав футболки. Ткань вспыхивает! Я дико бью по ней здоровой рукой, сбивая огонь.

Больно!

Запах паленой ткани, паленой кожи заполняет легкие.

Паника захлестывает с новой силой. Я ползу, волоку себя к входной двери. Она так близко! Но путь перекрыт стеной огня, падающими обломками штукатурки с потолка. Надежды нет.

Как вдруг… раздается грохот, за которым появляется взрыв света и жара. Входная дверь распахивается с такой силой, что пламя на мгновение отступает, а потом с яростью бросается навстречу притоку свежего воздуха. В проеме, окутанный дымом и отсветами адского пламени, стоит силуэт. Высокий, знакомый до боли.

— Света! — рев прорывается сквозь треск и грохот. — Света! Ты где?!

— Здесь! — пытаюсь крикнуть, но из меня выходит лишь хриплый шепот, бульканье. — Здесь! — кашляю, задыхаюсь. Поднимаю руку, машу из последних сил. — Па-а-ша! — вырывается хрип.

Он видит! Его глаза, дикие от ужаса, находят меня в дымной пелене у подножия лестницы.

Бывший муж несется ко сквозь огонь, не разбирая дороги. Пламя лижет его штанину, он сбивает его рукой, не останавливаясь. Через мгновение Паша уже рядом, наклоняется, хватает меня на руки, прижимает к груди так крепко, что больно, но так надежно, что слезы брызгают из глаз.

— Держись! — рычит он мне в ухо, разворачиваясь. Его лицо, черное от сажи, искажено гримасой ярости и страха. Паш оглядывается, ища путь к отступлению. Пламя сомкнулось за ним. Выход к входной двери снова отрезан стеной огня. Над головой что-то страшно трещит.

— Паша, осторожно! — успеваю прохрипеть.

С грохотом, будто сама преисподняя рухнула, сверху падает балка. Она задевает Пашу по плечу и спине. Он вскрикивает, диким, животным звуком боли, и падает вперед, на колени, прижимая меня к себе, прикрывая своим телом. Мы оба оказываемся на горячим полу. Тяжелое тело бывшего мужа давит. Я чувствую, как он весь напряжен от боли.

— Паша! Ты как? Что с тобой? — в ужасе верещу, пытаясь вырваться из-под него. Вижу лицо Паши, скрюченное мукой. Он стиснул зубы, из горла вырывается стон.

— Ничего… — хрипит он, пытаясь подняться. — Жив… Держись… Надо выбираться… — Паша снова встает, поднимает меня, берет на руки. Его лицо белое под сажей, на лбу выступает испарина от боли. Он оглядывается, отчаянно ищет выход. Пламя со всех сторон. Дышать нечем. Надежды нет.

— Стеклянная! — вдруг вспыхивает в моем задымленном мозгу. — В гостиной! В сад! — тычу пальцем в сторону, где должна быть дверь, но вижу только огненную стену.

Глаза Паши загораются пониманием.

— Держись крепче! Уткнись! Не дыши! — он прижимает мое лицо к своей груди, к грубой ткани его рубашки, пахнущей дымом, потом и… кровью? По делает глубокий вдох, зажмуривается и бросается сквозь завесу огня, прикрывая меня собой.

Жар невыносимый. Искры жгут кожу. Откуда-то доносится запах паленых волос. Мир становится сплошным оранжево-красный кошмаром и ревом пламени. Паша бежит, спотыкаясь, но не останавливается. Я прижата к нему, задыхаюсь, но чувствую его сердце — бешеный стук сквозь ткань.

Сама не понимаю, в какой именно момент мы оказываемся на улице.

Осознаю все только, когда вываливаемся на траву, в темноту, в прохладу. Паша падает на колени, осторожно опуская меня рядом. Сам валится на спину, дико, судорожно кашляя, отплевываясь черной сажей. Я тоже кашляю, плачу, дышу, дышу, дышу этим чудным, холодным, чистым воздухом.

Мы живы. Мы выбрались.

Сажусь, оглядываюсь на дом. Он полыхает, как гигантский факел, освещая все вокруг жутким заревом. И тут меня пронзает новая волна ужаса, леденящего душу.

— Эльвира! — вскрикиваю я, хватая Пашу за руку. — Паша! Эльвира! Она внутри! Она же могла… — не могу договорить, боюсь даже представить.

Паша мгновенно вскакивает, лицо его искажается решимостью.

— Держись! — бросает он мне и разворачивается, чтобы бежать обратно — к дому, к огню,.

— Нет! Паша, стой! — вцепляюсь в его рубашку, пытаюсь удержать. — Пожарные! Вызвали пожарных?! Они скоро будут! Подожди!

— Некогда ждать! — он резко высвобождается. Его глаза горят отражением пламени и решимостью. — Они могут не успеть! — И он бежит. Бежит к дому… к аду, из которого мы только что выбрались, растворяясь в дыму и пламени.

— Па-а-ша! — мой крик отчаяния тонет в грохоте огня. Я остаюсь одна, на коленях на холодной траве, смотря вслед ему. Слезы текут ручьями, смешиваясь с сажей.

Прости. Прости, что отправила тебя туда. Вернись. Просто вернись живым.

Я молюсь. Впервые за долгие годы — бессвязно, отчаянно, глядя на пожирающий дом огонь и на дым, куда скрылся Паша. Время тянется мучительно. Каждая секунда становится вечностью.

Кто-то из соседей подбегает ко мне, что-то говорит, пытается помочь встать.

Улавливаю обрывки фраз:

— Как же так... — слышу я голос сзади, полный ужаса и сочувствия. Чьи-то руки осторожно касаются моих плеч. — Вызвали пожарных? Здесь есть местные с пожарными шлангами, вызвали?

Остальное не слышу. Вижу только огонь и дом.

— Света, ты как? — кто-то становится передо мной, перекрывая взор.

Поднимаю голову, сосредотачиваюсь на человеку, собираясь сказать ему отвалить и… вижу Эльвиру.

О боже…

— К…как? Я думала, вы внутри? — указываю подбородком на полыхающий дом.

Эльвира пару секунд хмурится, а потом ее лицо озаряется пониманием:

— Мне подруга позвонила, попросила рецепт, который был у меня. Поэтому пришлось вернуться к себе…

— Нет… — кричу шепотом.

Господи, я же отправила Пашу в дом… за Эльвирой… о боже…

Рыдания вырываются из груди, отчаянные, невыносимые…

Чувство вины, острое и жгучее, пронзает меня. Я его послала на смерть. Я поднялась на колени, пытаясь встать, рвануться за ним. Но больная нога подкашивается. Эльвира крепко держит меня.

— Нет! Он там! Надо... надо ему помочь! — рыдаю я, бессильно бьясь в ее руках. Паша!

— Ты не можешь, дитя! — твердо говорит Эльвира, садясь рядом и обнимая меня. — Смотри! — она указывает на мой дом. Огонь пожирает его с жадным ревом. Второй этаж превращается в сплошной факел. Зайти туда теперь — верная смерть. — И вообще... — добавляет она тихо, с горьким пониманием. — Ты в курсе, что это сделала Софочка? Я видела, как она с какой-то книжкой заходит в твой дом...

В голове появляются смутные воспоминания: Книга рецептов. Обещание. “Я твой дом сожгу!” Но я отмахиваюсь от них. Сейчас мне плевать на Софу. Плевать на все.

Я смотрю на пылающую дверь, в которой исчез Павел. Молюсь. Всей душой молюсь, чтобы он показался там.

Живой. Целый.

И вдруг... движение. В задней стеклянной двери, в сад. Из дыма, спотыкаясь, выползает фигура. Паша. Он вываливается на траву, падает на колени, судорожно хватает ртом воздух. Живой! Слава Богу, живой!

Я вскрикиваю от облегчения, пытаюсь подползти к нему.

— Паша! Паша! Здесь! Я здесь! Эльвира здесь! Все в порядке!

Он поднимает голову. Его лицо, черное от сажи, искажено не болью, а чем-то другим. Бесконечной усталостью? Пустотой? Его глаза находят меня, но не видят. Смотрят сквозь. Он что-то шепчет, но шум пожара и крики людей заглушают слова. Только по губам читаю:

— ...не нашел...

Паша сидит на коленях, как статуя. Один. Посреди хаоса. Его рука медленно поднимается, хватается за грудь, прямо над сердцем. Лицо вдруг страшно бледнеет, даже сквозь сажу. Глаза округляются в немом ужасе и непонимании. В них появляется чистая, первобытная паника. Паша открывает рот, пытается вдохнуть и… не может. Не издает ни звука. Только немой крик появляется в его глазах. Цвет лица становится землистым, потом синюшным. Тени под глазами — фиолетовыми.

— Нет... _ вырывается у меня шепот. Я знаю этот взгляд. Знаю эту синеву губ. Сердце. Снова сердце.

Паша покачивается. Медленно. Неестественно. Как подкошенный дуб. И падает навзничь на траву. Тяжело. Неподвижно. Глаза открыты, смотрят в багровое небо, полное отражения пожара. Но в них уже нет паники. Только пустота. Бесконечная пустота.

Весь мир сужается до этой точки. До его лежащего тела. До тишины, наступившей после обрушившейся где-то внутри крыши. Крик рвется из самой глубины души, разрывая горло, сотрясая все вокруг:

— Паша! Нет! — я ползу к нему, волоча гипс, не чувствуя боли, ничего, кроме ледяного ужаса. — Я люблю тебя! люблю! Только не умирай! Слышишь?! Люблю!