Глава 37

Глава 37

— Паша попросил меня посидеть с тобой, пока он отъехал в город по делам, — Эльвира заходит в мой дом почти по-хозяйски.

Она сразу же устремляется на кухню, явно чувствуя запах свежеиспеченных булочек с маком. Мне же ничего не остается, кроме как тяжело вздохнуть и поплестись на костылях за ней. Каждый шаг отдается тупой болью в вывихнутой лодыжке, даже через гипс. При этом едва сдерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза. Мой муж стал слишком заботливым, гиперопекающим, не дающим мне и шага нормального ступить.

За последний месяц, пока заживает моя бедная нога, Паша от меня почти не отходил. Да, ему иногда приходилось решать рабочие вопросы, но он делал это либо по телефону, либо через интернет. Отъехать Паше пришлось только сегодня. И то, потому что Паше срочно позвонили, сообщив, что на складах откуда не возьмись взялся потоп. Поэтому вечером муж сорвался на работу, предварительно сказав мне, что приедет, как только сможет.

Если честно, я даже выдохнула в тот момент. Потому что Паша решил сделать все, чтобы доказать мне свою преданность… чтобы залечить мое сердце. И его методы были… всепоглощающими.

Бывший муж буквально выстроил свою жизнь вокруг меня и моей травмы. Каждое утро начиналось с его рук — он аккуратно помогал мне встать, поддерживал, пока я ковыляла в ванную, стоял наготове за дверью, пока я принимала душ. Паша сам делал перевязки, когда гипс немного ослабили, его пальцы, привыкшие к бумагам и ручкам, оказались удивительно нежными и точными. Он носил меня на руках по лестнице, несмотря на мои протесты — его сила, его уверенность в каждом движении заставляли меня замолкать и засовывать подальше все возражения.

Казалось, Паша боялся, что я рассыплюсь, если он хоть на секунду ослабит хватку.

Но больше всего меня поражало другое. Паша устроил мини-выставку моих работ в гостиной — развесил на стенах несколько недавних картин, расставил этюды, и каждое утро, пока я пила чай, он подолгу стоял перед ними, молчаливый и сосредоточенный. Как будто заново открывал для себя что-то важное. А однажды, когда я засела в мастерской, он принес туда мой любимый плед, поставил рядом с мольбертом маленький столик для чая и даже прикрепил к стене новую, мощную лампу: “Чтобы твои глаза не уставали, художница”. Он не просто сделал мою мастерскую более удобной, но и признал мою состоятельность в творчестве. Сделал это молчаливо, но весомо.

Были и другие мелочи. Незаметные, но цепляющие. Чашка чая, оставленная на тумбочке у кровати, когда я дремала днем, с запиской: “Надеюсь, ты выпьешь, пока он теплый”. Его рука, нежно массирующая неповрежденную ногу по вечерам, когда боль и усталость накатывали особенно сильно. Еще Паша однажды, вечером, под дождем, поехал в город за малиновым джемом, потому что я обмолвилась, что хочу именно этого варенья к утренним булочкам.

Бывший муж не говорил о чувствах громко. Он вплетал их в каждый день, в каждое свое действие, окружая меня плотным, теплым коконом заботы, из которого было так страшно и так… сладко выбираться.

Хотя… иногда мне казалось, что Паша душит меня своим вниманием. Но если честно, это было приятно. Я думала, что за последние три года привыкла к одиночеству, но нет. Когда бывший муж вновь появился в моей жизни, та снова начала обретать краски. Я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что в моей жизни появился последний пазл, который делает картину целой. Но страх… липкий, предательский страх все еще живет где-то глубоко внутри. Доверять ли? Открыться ли снова? Или вся забота Паши лишь временная передышка перед новым ударом?

В кухню я захожу, когда Эльвира уже сидит за столом. Вязаное платье в пол сидит на ней великолепно. Не скажешь, что этой женщине уже почти за семьдесят. Зато я рядом с ней чувствую себя серой мышкой в спортивных штанах и футболке мужа, которую Паша сегодня дал мне после того, как я пролила на себя сок. Футболка слишком велика, пахнет его одеколоном и кажется еще одним символом вторжения бывшего мужа в мое пространство. Не знаю, зачем надела ее. Правда, не знаю.

Эльвира же уже успела похозяйничать на моей кухне, поставила чайник и жует булочку.

— Садись, — она указывает головой на один из стульев, после чего довольно жмурится. — Это божественно. Света, это выпечка — высший класс, честное слово. Не хочешь у нас в поселке свою пекарню открыть?

Я лишь улыбаюсь, глядя на женщину. Качаю головой:

— Нет, мне работы с картинами хватает.

Хотя в последнее время заказов маловато, конечно. Но если честно, я этому только рада. Денег у меня хватает, клиенты, которые нужны, появляются. Сейчас я рисую только когда хочу, а не когда нужно — и это замечательно. Просто потрясающее, что времени появилось действительно намного больше, как и вдохновения.

Эльвира заливает в заварник кипяток, а потом, сводя брови к переносице, подходит к столу. Садится напротив меня и спрашивает:

— Точно у тебя работы хватает?!

В груди что-то щемит.

— Да, а что? — настороженно переспрашиваю я.

— Да, нет, ничего. — Эльвира машет рукой, но ее глаза остаются слишком внимательными. — Ладно, — выдыхает она. — Я тут просто недавно послушала разговор твоего мужа. Он кому-то велел то ли купить у тебя картины, то ли что-то еще… Вот я и подумала, что дела идут не очень.

В груди больно колет… тонкой, ледяной иглой.

Доверие, которое Паша кропотливо, день за днем восстанавливал все это время, рушится в одночасье. Он в меня не верит. Никогда не верил по-настоящему. Неужели Паша думает, что у меня не будет клиентов без его помощи? Почему он не может понять, что мои картины — это я? Моя сила, мой талант, моя независимость? Значит, все его восхищение в мастерской, все эти взгляды на мои работы — это была лишь игра? Угодливая ложь, чтобы завоевать расположение?

Эльвира видимо замечает, как я побледнела, как сжались мои губы, раз торопливо машет рукой:

— Ой, не переживай! Если что, твой муж все решит. Он же уже за тобой бегает как собачонка. Видимо, понял, какую королеву потерял, — говорит это, разливая по чашкам душистый чай. Я же ее почти не слышу слов женщины. Шум в ушах нарастает, слезы предательски наворачиваются на глаза, застилая яркую кухню мутной пеленой. Королева? Какая королева, если Паша до сих пор считает меня беспомощной, нуждающейся в его протекции?

— В общем, — продолжает Эльвира, явно пытаясь сменить тему, но лишь загоняя нож глубже, — твой Пашка не так давно ко мне заглядывал, и я его немножко порасспрашивала о планах на будущее и так далее… и выяснила, что он как бы тебя особо-то и не оставлял… — Эльвира делает паузу, отламывая кусочек булочки. — Оказывается, он там выпытывал о тебе все у ваших детей, а еще присылал деньги на твои счета все три года. Ты даже не замечала, да? А он старался присматривать за тобой с момента вашего расставания. Видимо, натворил делов, мужик, потом раскаялся, понял, что любит, поэтому пытался оберегать как только мог.

Мне становится физически плохо. Голова начинает кружится, ком, появившейся в горле, душит. Я толком никогда не следила за своими счетами. Деньги приходили от продаж, были еще какие-то, капающие с первой выставки… А моей бухгалтерией, как во время нашего брака, занималась женщина, работающая на Пашу. Я не стала ее менять. Зачем? Удобно. Знакомая. Компетентная.

Зато сейчас я как никогда жалею, что не нашла другого человека, ведь не могу отделаться от одной мысль…

Значит… значит, Паша был прав? Этот дом… мой светлый, желанный дом, моя крепость и убежище… был куплен не только на мои деньги? В нем есть частичка его? Его контроля? Его вечной опеки?

От этой мысли мой мир трещит по швам.

— Эльвира, простите, — срываюсь со стула, хватаюсь за костыли, чтобы не упасть. Голос дрожит. — Я сегодня очень плохо себя чувствую, пойду я, наверно, отдохну.

— Я тебя провожу! — Эльвира вскакивает мгновенно, лицо ее вытягивается от тревоги. — Что случилось? Я что-то не так сказала?

— Нет, нет, все в порядке, — лгу я, уже ковыляя к выходу из кухни. Просто устала. И нога. — Спасибо за чай. И да, я сама доберусь до спальни!

Слышу, как она делает шаг за мной, но резко останавливается. Растерянность женщины висит в воздухе сзади, но я не оборачиваюсь. Мне невыносимо.

Конечно, я замечала, что Паша с Эльвирой нашли общий язык. Женщина часто заглядывала к нам на ужины. Они мило общались с моим мужем, обсуждали сад — новое увлечение Паши. Но чтобы он был настолько откровенен с кем-то… Это впервые. Хотя, кто, как не Эльвира, умеет вытягивать из людей информацию? Это мы поняли еще в момент знакомства с Софой.

Кстати, Софа… что-то она пропала. Хотя… плевать. Пусть. Если Паша захочет вернуться к ней — флаг ему в руки. Я больше к себе его ни за что не подпущу. Не после того, как узнала, что у него нет ни капли веры в мои способности и что он все эти годы тайно дергал за ниточки моей жизни.

Горячие слезы текут по моим щекам, когда я пересиливаю себя и начинаю подниматься по лестнице. Каждая ступенька — пытка. Не столько от физической боли в ноге, сколько от душевной. Цепляюсь за перила, впиваюсь в костыли, затаив дыхание перед каждым шагом здоровой ноги. “Гипсовая колода” кажется неподъемной. Пот стекает по вискам, смешиваясь со слезами. Один пролет. Платформа. Второй пролет. Кажется, я никогда не доберусь до верха. Но упрямство, злость и отчаяние гонят меня вперед.

Наконец, я оказываюсь наверху. Дрожащими руками открываю дверь в спальню и почти падаю на кровать. Дышу тяжело, прерывисто, вся в поту, сердце колотится как бешеное. Костыли с грохотом падают на пол. Ладно. Хоть добралась.

Сворачиваюсь калачиком на прохладной простыне, подтягивая колени к груди, и начинаю жалеть, что весь этот месяц подпускала мужа к себе. Надо было сразу слать его на все четыре стороны. Показать ему свое безразличие, хоть оно было бы и наигранным.

Паша же однажды бросил меня. Он уже доказал, что ему нельзя доверять. Люди не меняются. Особенно в этом возрасте. Почему я ему опять поверила? Почему поддалась этой сладкой иллюзии заботы?

Плачу тихо, уткнувшись лицом в подушку, пока измученное тело не берет верх, и я не проваливаюсь в тяжелый, беспокойный сон.

Мне снится огонь. Я горю в нем. Запах дыма душит. Горло дерет. Меня вырывает из сна жестокий кашель, который сотрясает все тело. Я открываю глаза, и ужас сковывает меня ледяными тисками.

Пожар!