Глава 36

Глава 36

Тишина, повисшая в моей мастерской, кажется зловещей. Время замедляется, секунды растягиваются в вечность. Я смотрю на спину бывшего мужа, которая сейчас больше напоминает изваяние, и не могу толком сделать вдох. Воздух густой, пропитанный запахом масляных красок, скипидара и собственного ужаса. Солнечный луч, такой жизнерадостный минуту назад, теперь кажется холодным прожектором, высвечивающим мой позор.

Я не знаю, как объяснить то, что рисовала Пашу раз за разом, раз за разом, раз за разом. Хотя нет, знаю. Но остается другой вопрос: “Поверит ли он мне?” И еще один: “Почему я не выбросила эти чертовы картины? Почему я не выбросила эти черчертовытовы его портреты?” Они были моей тайной исповедью, моей незаживающей раной. Сейчас же они выставлены на всеобщее обозрение. Для него.

Кажется, проходят вечность, прежде чем Паша медленно оглядывается через плечо. Его движение кажется неестественно плавным, будто он боится спугнуть хрупкое равновесие мира. Темные глаза бывшего мужа ловят мой взгляд, притягиваю его. На лице Паши нет ни одного признака гнева. нет насмешки. Только глубочайшее, оглушающее недоумение. И вопрос, который он задает тихо, почти беззвучно:

— Что это?

Желудок сжимается в тревожном спазме, выворачиваясь наизнанку. Я понимаю, предстоящего разговора, который мы откладывали, стараясь сохранить хрупкое перемирие в доме, теперь не избежать. Жаль, что начинать его придется вот так. С моих картин. С моего безумия, запечатленного в красках.

Мне требуется много долгих мгновений на то, чтобы хоть как-то собрать разрозненные мысли в единое целое, отогнать панический шепот: “Беги! Спрячься! Исчезни!”. Но куда бежать с гипсом? Не говоря уже о том, что Паша стоит и, не отрываясь смотря на меня, смотрит на меня, ожидая ответов.Тяжелый, вопрошающий, лишенный привычной иронии или уверенности взгляд, сбивает с толку сильнее крика.

Делаю медленный, дрожащий вдох, потом такой же неровный выдох. Откладываю кисть, которую все еще бессознательно сжимаю. Пальцы впиваются в собственные колени сквозь тонкую ткань пижамных штанов, ищу опору, боль, которая вернет реальность.

— Это ты, — выдаю самый гениальный, самый очевидный и самый беспомощный ответ, на который только способна. Голос звучит чужим, надтреснутым.

Паша медленно кивает. Один раз. Его взгляд скользит обратно к открытой двери подсобки, к темному прямоугольнику, где стоят ряды его изображений.

— Это я вижу, — произносит он все также тихо, но тверже. Бывший муж делает шаг вглубь подсобки, исчезая из моего поля зрения. Слышен шелест холстов, легкий стук подрамников. Через несколько очень долгих мгновений Паша возвращается на порог. Его рука с широким жестом обводит тесное пространство, забитое картинами. — Почему меня… столько?

Сглатываю ком, который застрял в горле, колючий и огромный. Если бы я могла сейчас встать, я бы точно куда-нибудь убежала. А так приходится сидеть под пристальным, неотрывным взглядом бывшего мужа и чувствовать себя словно перед расстрелом. Стыд жжет щеки, спускается горячей волной по шее, груди. Отвести взгляд нет сил. Признаваться — невыносимо.

— Потому что я тебя рисовала, — выдыхаю я. Слова вырываются с усилием, сквозь стиснутые зубы. Это не объяснение. Это констатация факта. Признание поражения. — Когда… когда было очень тяжело. Или когда ты снился. Или просто… когда не могла выбросить тебя из головы.

Паша молчит. Его взгляд снова уходит к картинам, стоящим несколькими рядами у дальней стены подсобки. Он изучает их, будто видит впервые. Видит себя — задумчивого у окна, улыбающегося в старом кресле, строгого в деловом костюме, каким он был три года назад. Видит мою тоску, мою боль, мою невозможность отпустить. В тишине раздается резкий, отрывистый звук — Паща захлопнул дверь подсобки. Рывок был резким, будто он хотел отгородиться от этого зрелища. Или уберечь меня от своего взгляда?

Выдыхаю, расслабляюсь. Жаль, что тишина и легкая безмятежность длится ненадолго. Бывший муж подходит прямо ко мне. Буквально нависает над моей сидящей фигурой. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, вдыхаю знакомый, сбивающий с толку аромат. Паша смотрит вниз, и я замечаю, что в его глазах нет прежней насмешки или холодности. Там — что-то незнакомое. Глубокое, пронзительное желание понять. Заглянуть туда, куда я никого не пускала три года. В душу. Прямо сейчас. Через эту внезапно приоткрытую дверь, которую я так тщательно запираю.

— Зачем? — голос Паши низкий, хрипловатый от напряжения врывается в мой разум, который я всеми силами пыталась оградить от предстоящей боли. — Зачем ты меня рисовала? Все эти… все эти годы? Я правильно понимаю? На всех этих картинах… это все я?

Короткое “да” застревает в горле. Я вовремя закрываю рот, кусаю губу. Ситуация и без того невыносимо неловкая. Зачем усугублять?

Паша не отводит взгляда. Он ждет. Терпеливо. Настойчиво.

Черт, хоть на один вопрос я должна ответить! Он же не отстанет!

— Потому что… — начинаю я, голос срывается. Заставляю себя выдохнуть, собраться и продолжаю: — Потому что старалась тебя забыть. Выжечь из памяти. Выплеснуть все, что копилось внутри… на холст. Думала, станет легче, — глаза сами собой опускаются к гипсу на моей ноге, к физическому подтверждению моей беспомощности.

Паша склоняет голову набок. Небольшое движение, но в нем читается внезапное, щемящее понимание. Оно отражается в его глазах, смягчая резкие черты лица.

— Но не стало? — произносит он тихо. Это не утверждение. Предположение. И оно попадает точно в цель, в самое больное место.

Хватаю ртом воздух, задерживаю его в легких, в тщетной попытке остудить пожар, который мгновенно разгорается в груди — смесь стыда, гнева и той самой старой боли, от которой так и не удалось избавиться. Плохо получается. Поэтому я просто шумно, сдавленно выдыхаю. Качаю головой. Нет. Не сто. Ни черта не стало легче.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спрашиваю наконец, отводя взгляд к окну, к яркому, беззаботному миру за стеклом. — Что да, я до сих пор не оправилась от того, что ты со мной сделал? Что ты все еще здесь? — дотрагиваюсь до своей груди, до головы. — Внутри? Да, Паш. Ты здесь. Словно осколок. Больной, ненужный, но… здесь. Что еще? Что я слабая? Глупая? Что тридцать лет жизни с тобой оставили шрам, который не заживает? Все это правда. Доволен?

— Ты так и не смогла забыть меня за эти три года? — спрашивает Паша настойчиво, почти требовательно, словно ища подтверждения, словно не веря мне.

— Нет, не могу, — качаю головой. — Мы можем не говорить об этом сейчас? — прошу, почти умоляю.

Паша всего секунду стоит, не двигаясь, а потом поднимает руки, кладет мне их на плечи. Сжимает не больно, но твердо. Тепло его ладоней проникает сквозь ткань пижамной рубашки.

Паша заставляет меня повернуться к нему, встретить его взгляд. В его глазах горит незнакомый огонь — смесь надежды и чего-то, похожего на муку.

— Я хочу узнать, Света. Честно. Остались ли у тебя… чувства ко мне? Хоть что-то? Кроме ненависти и обиды?

Вопрос повисает в воздухе, кажется раскаленным и опасным. Паша требует ответа. Прямого. Честного. Я начинаю злиться. На него. На себя. На эту нелепую ситуацию.

— Паша, мы были вместе тридцать лет! — почти кричу, даже несмотря на то, что голос дрожит от слабости, от нахлынувшей ярости, от боли, которую бывший муж снова расковырял. — Такие чувства просто так не проходят! Если бы я тебя не любила, никогда бы с тобой не жила столько времени! Но ты меня предал! — последнее словно вырывается и звучит, словно плевок. — Ты разбил мое сердце вдребезги! Ты бросил меня, как ненужную вещь, ради каких-то своих дурацких развлечений! И как ты думаешь, я дам волю тем чувствам, что еще шевелятся где-то там, — бью кулаком себя в грудь, — после всего этого? После унижения? После трех лет пустоты?! Нет, Паша! Ни за что! Ни за что! — последние слова отчеканиваю, глядя бывшему мужу прямо в глаза, вкладывая в них всю свою ожесточенность, весь свой непреклонный отказ.

Паша долго вглядывается в мои глаза. Его взгляд сканирует лицо, будто ищет трещину в броне, слабину. А потом на его губах, вопреки всему, появляется тень улыбки. Тонкой, странной, обезоруживающей.

— Значит… еще не все потеряно, — бормочет он себе под нос, так тихо, что я едва различаю слова. Но по движению губ понимаю все понимаю.

Кажется я могу смотреть только на него… на Пашу, ошарашено, не веря своим ушам.

— Ты… ты же не серьезно? — шепчу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног уже в который раз за этот бесконечный день. Хорошо все-таки, что я сижу.

— Конечно серьезно, — Паша отвечает немедленно, его улыбка исчезает, сменяясь той же незнакомой серьезностью. — Или ты думаешь, я врал, когда признался в чувствах перед твоим доктором? Нет, Света. Если бы у меня не было к тебе чувств, настоящих, я бы ни за что в них не признался. Особенно публично. Я бы не стал тебе врать. Не в этом.

В голове проносится вихрь. Его слова в ресторане: “Я тебя любил, Свет. Правда любил. И… люблю”... они тогда прозвучали так искренне. Но они противоречили всему, что было до этого. Всему, что Паша сделал.

— То есть… — начинаю я, голос дрожит, — ты соврал тогда? Нашим детям? Когда говорил, что больше меня не любишь? — перед глазами встает тот страшный день, день нашей жемчужной свадьбы, превратившийся в кошмар. Его холодные слова: “Мне надоело делать вид, что я люблю вашу мать!”, — звенят в ушах.

Паша замирает. Его руки все еще лежат на моих плечах, но хватка бывшего мужа ослабевает. Паша смотрит куда-то поверх моей головы, в солнечные пылинки, танцующие в воздухе мастерской. На его лице появляется тень той самой боли, которую он причинил мне когда-то.

— Нет, — наконец произносит бывший муж, медленно возвращая взгляд ко мне. Глубокий и тяжелый взгляд. — Тогда я не врал. Тогда, в тот момент… я именно так и думал. Думал, что разлюбил тебя. Думал, что чувств к тебе у меня не осталось, — он делает паузу, его пальцы непроизвольно сжимают мои плечи. — Я никогда так не ошибался. И понял это… почти сразу после развода. Хотя нет, — Паша резко качает головой, — даже раньше. Когда переехал в отдельную квартиру. Понял все в первую же ночь, — его голос становится тише, начинает хрипеть, — когда понял, что тебя больше рядом не будет… что я своими же руками разрушил единственное стабильное, настоящее, что у меня было за последние тридцать лет. Единственный дом, который у меня когда-либо был, — Паша замолкает, а я буквально забываю, как дышать. Его откровенность, такую сырую, неожиданную, такую тяжелую… тяжелее гипса на ноге, слушать невыносимо. Особенно трудно приходится разбитому сердцу, которое тридцать лет билось только для одного человека… только для Паши.

В какой-то момент бывший муж вновь начинает говорить, его взгляд уходит в прошлое, которого я не видела:

— Знаешь, когда я ушел, мне даже перехотелось всего того, ради чего я… уходил. Перехотелось гулять, пробовать новое, новых женщин… Перехотелось жить. Я просто… начал работать. Работать, работать, работать, — он произносит это с горькой усмешкой. — Ведь это единственное, что у меня осталось. Единственное, что я умел делать хорошо. Больше ничего не было… Только разруха. Пустота, — его пальцы слегка поглаживают мои плечи — бессознательный жест. — Я даже хотел в тот же вечер… когда ушел… вернуться к тебе. Приползти на коленях. Но… долбаная гордость не позволила. Я не привык признавать свои ошибки. И еще… — он смотрит мне прямо в глаза, в его взгляде читается старая, глупая неуверенность, которую он так тщательно прятал. — Я был уверен — ты не примешь меня обратно. Не после того, что я сделал. Не после того, как я жестоко, публично унизил тебя. Выбросил. Как мусор.

Паша снимает руки с моих плечей, складывает их на груди, как бы защищаясь. Он отходит к окну, больше на меня не смотри, его взор направлен куда-то вдаль.

— Свет, я ушел, чтобы попробовать что-то новое, а все это время… жил старым. Тобой. Твоим отсутствием. Мне уже не хотелось ничего нового, мне даже жить не хотелось. Я просто… существовал, — он произносит последнее слово тише, словно признаваясь в чем-то постыдном. — У меня за эти три года… даже никого не было. Ни одной женщины. После тебя.

У меня перехватывает дыхание. В памяти всплывает разговор с Алексеем Викторовичем в машине около дома. Тогда врач, сосед, сказал, что между Павлом и Софой ничего не было. И она не поверила. Но разве такое может быть?

Не верю…

Не могу поверить…

Поэтому решаю переспросить, убедиться…

— А как же Софа? — кое-как выдавливаю из себя хриплые, неуверенные слова. — Ну ты же ее… даже в свой дом привел? Вы жили вместе… или нет? Как у вас могло ничего не быть?

Паша снова обращает взор на меня, хмурится, будто имя девушки вызывает у него лишь досаду.

— С чего ты взяла, что мы жили вместе? — спрашивает он искренне удивленно.

— Ну я видела, как она руководила разгрузкой вещей в твой дом… когда я сюда переезжала, — бормочу растерянно, чувствуя, как моя картина мира трещит по швам.

Паша отмахивается, будто от назойливой мухи.

— Она сама вызвалась помочь. Настойчиво. Я просто не стал отказываться — руки нужны были, — он пожимает плечами. — И нет, мы не жили вместе. Она просто… пару раз неожиданно появлялась на моем пороге. Как навязчивая тень. И каждая наша встреча… — его лицо искажает гримаса отвращения, — ...заканчивалась не очень хорошими для меня вещами. — он делает паузу, его взгляд становится хитроватым, усталым. — Ну и плюс… она здорово тебя выводила. Заставляла ревновать. Я думал, это сдвинет дело с мертвой точки… заставит тебя хоть что-то почувствовать ко мне, кроме ненависти. Поэтому какое-то время… не стал от нее избавляться. Подумал, пусть играет свою роль.

Я смотрю на него, не веря. Его слова не вяжутся с образом самодовольного бабника, который ушел “нагуляться”.

— Хочешь сказать… у вас ничего с ней не было? В плане… интима? — уточняю я, чувствуя, как щеки горят. Задавать такие вопросы унизительно, но нужно докопаться… до правды… до дна.

Паша отводит взгляд. Ему явно неловко и совсем не хочется лезть в такие подробности. Но он вздыхает и смотрит мне в глаза, после чего максимально честно произносит:

— Нет, не было, — делает небольшую паузу. А потом добавляет: — Софу я встретил абсолютно случайно, когда наткнулся на нее на улице. Я разбил ей телефон, поэтому пришлось купить новый. И не знаю, зачем дал ей свой номер, — пожимает плечами, будто это была досадная оплошность. — На следующий день она позвонила, предложила вместе поужинать. Я уже был в том состоянии, в котором мне хотелось почувствовать хоть немножко… чувствствовать что-то, кроме одиночества. Мне хотелось простого человеческого присутствия. Поэтому я согласился. Мы периодически встречались с Софой, ужинали, пару раз ходили в театр. Софа решила, что у нас отношения. Я не стал ее разубеждать, — он снова отмахивается. — Какая разница? Все равно ничего серьезного с ней не собирался строить. Она была просто... фоном. Милым, пустым фоном, скрашивающим мое одинокое существование, — взгляд Паши становится пристальным, почти нежным. — А потом в моей жизни снова появилась ты… Даже спасла меня в самый позорный момент моей жизни. Признаюсь честно, сначала я хотел от тебя избавиться. Потому что не видел жизни без тебя и знал, что ты больше никогда не будешь моей. Если честно, даже риелтору написал, сказал, чтобы тот присмотрел покупателей на мой дом. А потом… — уголки его губ искажаются в подобии улыбки. — ...потом почувствовал себя по-настоящему живым. Во время наших перепалок, ловя на себе твои гневные взгляды, специально провоцируя тебя на эмоции... И нет, Света, три года у меня не было ничего ни с одной женщиной, кроме тебя.

Фыркаю, не веря:

— Ну да, ну да.

Паша резко срывается с места у окна и подходит ко мне вплотную. Опускается на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, а на самом деле получается так, что я смотрю на него сверху вниз. На Пашу это, видимо, совсем не смущает, он поднимает руку и теплыми пальцами касается моей щеки. Легко. Осторожно. Как будто боятся спугнуть.

— Хочешь верь, хочешь нет, — его голос низкий, хрипловатый от эмоций. — Но похоже, я однолюб. Я даже без того удара в ребро это понял, — едва заметно и очень мягко улыбается.

От прикосновения бывшего мужа по коже бегут мурашки. От его слов внутри все сжимается и одновременно тает. Но я каким-то чудом справляюсь с жаром и смущением, которые накатывают волной.

— Тогда зачем ты притащил свою Софу в палату сыну? — спрашиваю, стараясь сохранить твердость в голосе. — Не говоря уже о том, что с ресторана ты же к ней сорвался, правда? После... после твоих слов?

Паша вздыхает, его пальцы еще на мгновение задерживаются на моей щеке, потом бывший муж опускает руку.

— Да, я уехал с ресторана к ней, — сожаление мелькает в ее глазах. — Софа мне позвонила, плакала, кричала в трубку, что она мне не нужна, что она никому не нужна, рыдала, раз за разом повторяла “Зачем мне тогда жить? Я же совсем одна”, — качает головой. — Если честно, ее слова срезанировали с тем, что я чувствовал не так давно. Я же знал, какое это за чувство… одиночество. Он гадкое, страшное, подводящее к грани. Поэтому поехал к ней, чтобы успокоить. А потом объясниться. Планировал сказать, что нас больше ничего не связывает, но она обязательно найдет нужного человека, который полюбит ее, как я тебя, Паша хмурится, словно вспоминает тот вечер. — Но Софа даже дверь мне не открыла. А потом утром заявилась ко мне в офис, чтобы выяснить отношения. Вот только она толком ничего сказать не успела, как у меня позвонил Альберт, сообщил, что Денис в больнице. Я сорвался с работы, она пошла за мной. У меня не было времени на то, чтобы от нее избавляться. Я хотел убедиться, что мой сын в порядке, — он делает паузу. Глубоко вздыхает, а потом медленно выдыхает, скорее всего, пытается обуздать эмоции, только после этого продолжает говорить: — А потом позвонила Лиза, видимо, ее замучила совесть, и она не могла больше молчать об аварии Дениса. Дочка мне и сообщила, что ты тоже сейчас в больнице. Вот я и решил проверить, будешь ли ты ревновать к Софье или нет, ведь за день до этого ты меня отшила… сказала, что никаких шансов мне не дашь. Если бы ты не ревновала... я бы ушел в сторону. Оставил тебя. Наверное, — он пожимает плечами, но в его глазах нет сомнения, а только противоречие. Уверена, он бы не оставил меня. Ни за что. — По крайней мере, это бы точно значило, что никаких чувств у тебя нет. Безразличие... это хуже всего. Но… я видел, какие гневные взгляды ты бросала в меня. И это было... приятно. Видишь ли, от ненависти до любви один шаг, и это чистая правда.

Я смотрю на Пашу, не веря услышанному.

Цинизм? Расчет? Или отчаянная попытка докопаться до правды любым путем?

Это он называет любовью?

— То есть, ты привел свою... Софу в палате к сыну, которого только недавно прооперировали, чтобы заставить меня ревновать? — переспрашиваю, не в силах избавиться от неверия.

Паша трет шею. В который раз за этот день?

— Да, дурацкий поступок. Надо будет извиниться перед Денисом. Хорошо, хоть все было не зря. Я еще в больнице понял, что тебе не безразличен. А эти картины... — он поворачивает голову в сторону закрытой двери подсобки, — только доказывают мою теорию. — Паша снова смотрит на меня. Его взгляд прямой, честный, полный решимости. — Теперь, Света, я не буду просить у тебя никаких шансов. Я просто возьму дело в свои руки. Не успокоюсь, пока снова не завоюю тебя, — он делает паузу, и его слова звучат как клятва, как приговор. — Ты единственная женщина, которую я когда-либо любил. Больше я тебя не отпущу. Никогда.

Слова бывшего мужа повисают в воздухе, тяжелые и необратимые. Я хватаю ртом воздух, не зная, что сказать… не зная, как реагировать на все то, что он вывалил на меня. На признания. На боль. На эту безумную решимость. В голове каша. Сердце бешено колотится.

Но проходит не так много времени, как Паша, похоже, решает меня добить. Он поднимается с корточек, его тень снова накрывает меня.

— Я залечу твое сердце, моя любимая жена, — говорит бывший муж тихо, но так, что каждое слово врезается в память. — Докажу, что ты сможешь снова мне доверять. И поверь, сделаю все, чтобы ты снова была счастлива. Выстрою своими же руками, кровью и по́том то, что своими же руками и разрушил, — Паша смотрит на мое растерянное лицо, и в его глазах мелькает понимание. — А пока... тебе, похоже, нужно побыть одной? Правда? Все обдумать. Я тебя ненадолго оставлю. Если что, я буду неподалеку. Зови.

Он наклоняется. Его губы мягко, почти невесомо, касаются моего лба. Тепло, знакомое и совершенно невыносимое в этот момент, растекается по коже. Не проходит и мгновения, как Паша выпрямляется и поворачивается к выходу из мастерской.

Я сижу, оглушенная, потерянная. Один вопрос гвоздем засел в мозгу, не давая покоя.

— Ты дом купил рядом со мной... тоже чтобы проверить, есть ли у меня чувства к тебе? — спрашиваю на всякий случай, хотя даже не представляю, как бы Паша мог узнать, где я собираюсь жить. Дети бы ему ни за что не сказали.

Бывший муж останавливается в дверном проеме. Поворачивается. На его лице появляется странная, глубокая улыбка.

— Нет. Я просто решил попробовать пожить за городом. Как ты всегда хотела. Возможно, это помогло бы мне снова почувствовать себя живым, — он делает паузу, его взгляд скользит по светлой мастерской, по моим краскам, по осеннему пейзажу на мольберте, и возвращается ко мне. — И сработало же. Я снова чувствую себя живым и полным сил, — улыбка бывшего мужа становится теплее, искреннее. — Рядом с тобой. Только рядом с тобой. Видимо, судьба хотела, чтобы мы с тобой встретились снова.

Он не ждет ответа. Просто разворачивается и уходит, оставляя меня наедине с десятками его портретов, гудящей тишиной и хаосом в душе. Последнее слово мужа: “судьба”, — звучит в ушах, смешиваясь со слабым запахом его одеколона, оставшимся в воздухе. И с той странной, непонятной улыбкой, которая светилась в его глазах, когда он уходил.