Глава 35

Глава 35

Солнечные пятна пляшут на столе, когда Паша ставит передо мной тарелку. В воздухе вокруг витает сладковатый, поджаристый аромат.

Блинчики, тонкие, почти прозрачные, идеально круглые, с хрустящими краями, лежат аккуратной стопочкой на тарелке. Такие я никогда не умела делать. Мои всегда выходили комковатые, рваные по краям, то бледные, то с подпалинами. Легкая зависть колет под ребром. Как Паша это делает? Его руки, привыкшие к бумагам и ручкам, оказались ловчее моих у мисок с тестом.

— Ешь! — приказывает он, усаживаясь напротив. Голос бывшего мужа кажется резковатым, а в глазах мелькает тень усталости.

Я ерзаю на стуле. Вчера было невыносимо, когда он уставился на меня во время еды. Сегодня я хоть подготовилась. С утра отвоевала право принять душ самостоятельно, хоть и выслушала жуткую нотацию после того, как Паша застукал меня сидящей в полузакрытой душевой кабине — нога в гипсе была высунута наружу, а я поливала себя из шланга. Жалкое зрелище, но лучше, чем его руки, помогающие мне мыться.

После того, как я снова почувствовала себя человеком, натянула шелковые пижамные штаны — они чудом налезли поверх гипса, — и кофту из того же комплекта. Поэтому выгляжу сейчас более или менее.

Паша же щеголяет во вчерашних спортивных штанах и… снова без футболки. Солнечный луч из окна ловит рельеф его предплечья, когда он насыпает заварку в чайничек. Я стараюсь не смотреть, как играют мышцы под кожей при каждом движении... Стараюсь, но плохо получается. Как этот мужчина за пятьдесят выглядит так... выточенно? Он же всегда терпеть не мог спортзал. Хотя, возможно, за три года что-то изменилось.

— Я с тобой, — говорит он, ставя передо мной чашку. — Только сейчас... — идетк холодильнику. Достает сметану, которой вчера там еще не было. Малиновый джем — его тоже не было. Бутылку молока — а оно вчера как раз закончилось. Ставит все на стол. Возвращается к плите, заливает кипяток из чайника в заварник с моим любимым травяным сбором — ромашкой, мятой, душицей. Ставит и его на стол. Только после этого садится. — Тебе чай или молоко?

— Молоко, — выдавливаю я. Горло внезапно схватывает спазм. Паша помнит. Помнит, что я люблю блинчики именно с малиновым вареньем, холодной сметаной и ледяным молоком. Сердце больно щемит в груди, как будто его сжали кулаком.

Паша же в то время, пока я пытаюсь вернуть рухнувшее самообладание, наливает мне молоко в высокий стакан. А сам решает ограничится чаем, от которого поднимается душистый пар.

Едим мы молча.

Но тишина, повисшая вокруг нас, не тягостная, а... уютная. Та самая, что висела между нами в кухне нашего старого дома по воскресеньям, когда дети еще спали. Глаза невольно щиплет. Я стискиваю зубы, гоня предательские слезы.

Не смей. Не смей расслабляться.

Ем, уткнувшись в тарелку, но кожей чувствую взгляд Паши на себе. Как он может вот так просто смотреть на меня? Три года ему было на меня плевать, а теперь смотрит так, будто пытается проникнуть под кожу, в душу. В какой-то момент мне становится невыносимо душно.

— Чем... чем ты сегодня займешься? — выпаливаю первое, что приходит в голову, лишь бы разорвать это молчание, которое вдруг стало тяготить.

Паша как-то растерянно пожимает плечами:

— Понятия не имею. Если честно, когда я вчера сказал на работе, что ухожу в отпуск... даже не думал о том, что буду в нем делать.

Естественно. Паша же заядлый трудоголик. Безделье для него — ад. Но он сам выбрал для себя роль моей сиделки, пусть теперь мучается.

— А ты? — переспрашивает он, отрывая руками кусок блинчика и макая его в сметану.

Я на секунду теряюсь, потом осознаю — у меня-то как раз есть дело.

— Буду рисовать. У меня есть еще пару заказов недоделанных.

Паша вдруг оживляется. Откладывает вилку, его глаза загораются непривычным любопытством:

— А можно я посмотрю?

— Что? — от неожиданности чуть не давлюсь молоком.

— Можно я посмотрю, как ты рисуешь? — повторяет Паша, вытирая губы салфеткой.

— Зачем? — смотрю на него с недоверием, ища подвох.

Бывший муж пожимает плечами, избегая прямого взгляда, будто стесняясь:

— Я же ни разу не видел тебя во время рисования. За тридцать лет... ни разу даже времени на это не нашел, — он делает паузу, его пальцы теребят край салфетки. — Сейчас оно есть. И я хочу его... тебе подарить.

Ком в горле становится плотным, горячим. Слезы давят изнутри. Я отодвигаю наполовину пустую тарелку, кладу вилку с грохотом.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— Почему? — Паша наклоняется ко мне через стол, и в его глазах мелькает знакомый озорной огонек. — Неужели ты рисуешь обнаженку?

Неожиданный смешок вырывается у меня наружу:

— Нет, конечно!

На лице бывшего мужа появляется преувеличенное сожаление:

— А жаль. Я бы мог тебе попозировать. — он игриво напрягает бицепс, грудные мышцы тоже начинают “танцевать”.

— Нет уж, спасибо, — фыркаю я, но уголки губ предательски подрагивают. — Такая модель мне точно не нужна.

Повисает пауза, густая и немного неловкая. Он первым ее прерывает, вставая:

— Доела?

— Да.

— Хорошо, я сейчас уберу, а потом пойдем в твою мастерскую, — Паша начинает собирать посуду. — Она же у тебя здесь есть?

— Конечно есть, — отвечаю, удивленная его вопросом. — А ты думал, где я рисую? На кухне?

— Отлично, — бывший муж удовлетворенно кивает. Ставит тарелки в раковину, бросает через плечо: — Помою позже. — подходит ко мне, помогает подняться.

Снова тянется, собираясь взять меня на руки.

— Нет! — упираюсь, отшатываясь. — Костыли. Передай костыли.

Паша недовольно поджимает губы, но все-таки покорно подает мне костыли, которые он, оказывается, занес в дом утром. Паша не отходит от меня ни на шаг, пока я осваиваюсь с ними, готовый в любой момент подхватить. Благо, до мастерской недалеко, нужно пройти лишь через светлую гостиную.

Вхожу в свою святая святых — и воздух меняется. Здесь пахнет по-другому: древесной пылью, льняным маслом, скипидаром и чем-то неуловимо творческим. Солнечный свет, почти слепящий, льется из огромных окон, заливая пространство. Стены в комнате светлые, деревянные. Воздух кажется густым от частичек краски. По всему периметру расставлены картины — прислоненные к стенам, стоящие на полу, на мольбертах. Готовые работы и те, что в процессе. Пейзажи, портреты, абстракции — мой мир, застывший в красках. В центре комнаты — главный мольберт с недоделанным осенним пейзажем — заказ для какого-то офиса. Рядом — высокий деревянный стул с небольшой спинкой, специально поставленный для долгой работы.

Паша помогает мне забраться на него — держит крепко, уверенно. Потом отходит к мольберту. Пристально разглядывает набросок — охристые, багряные, золотые мазки, изображающие лес в разгаре осени.

— Красиво, — произносит он наконец. Искренне.

— Спасибо, — бормочу, беря в руки палитру и тонкую кисть.

Паша поворачивается ко мне. И я вижу его лицо неожиданно серьезное, почти строгое.

— Прости меня.

— За что? — не понимаю.

— За то, что пытался присвоить твои заслуги себе, — он проводит рукой по затылку, смущенный жест, такой несвойственный ему. — Я же всегда знал, что у тебя талант. Поэтому и устроил ту выставку — чтобы показать твое творчество всему свету. Просто в моменте... эмоции пересилили, подлезло мое эго, и я выдал то, что выдал, — Паша делает паузу, смотрит мне прямо в глаза. Его взгляд темный, честный. — В общем, прости меня, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты знала, что я не умаляю твоих заслуг. Ты прекрасная художница. И твои картины это только доказывают.

Неловкость сжимает горло. Слова бывшего мужа... такие неожиданные, такие нужные не дают сделать нормальный вдох, получается только сипло втянуть в себя воздух.

— Спасибо, — выдыхаю. — Что сказал это.

Паша лишь коротко кивает, как будто сбросил тяжелый груз груз. Смотрит на меня еще мгновение, долгим, изучающим взглядом, а потом отворачивается.

— Ты начинай. Я тут пока осмотрюсь, — он делает шаг к ближайшей картине — портрету Лизы подростком. — Обещаю, не буду тебе мешать.

Я какое-то время наблюдаю за ним, не веря в происходящее.

Паша здесь. В моей мастерской. Говорит такие слова. Это что-то из параллельной вселенной.

После чего заставляю себя оторваться, переключиться на пейзаж. Беру тюбик с охрой, выдавливаю краску на палитру, смешиваю оттенки.

Пока рисую, чувствую присутствие бывшего мужа. Он медленно движется вдоль стен, от одной картины к другой. Подолгу задерживается у каждой. Разглядывает не поверхностно, а вдумчиво — будто хочет запомнить каждый мазок, каждый переход цвета. Словно эти холсты — частички меня, и через них Паша пытается понять что-то упущенное. Иногда ощущаю его взгляд на себе — тяжелый, проникающий, ищущий. Желающий разгадать? Понять, как сломить мою оборону? Стараюсь не смотреть в сторону бывшего мужа, концентрируюсь на работе. Но кожа под его взглядом горит. Нога под гипсом ноет тупой, навязчивой болью.

В какой-то момент Паша дает мне передышку, погружаясь в созерцание старого этюда — вида из окна нашей бывшей московской квартиры на рассвете. Я расслабляю плечи, позволяю себе дышать глубже, погружаясь в ритм мазков. Золото листвы, багрянец клена... Краски оживают под кистью.

И вдруг резко возвращаюсь в реальность от резкого звука — скрипа открывающейся двери.

Паша открыл дверь в подсобку. Маленькую комнатушку рядом с мастерской, где я храню старые холсты, запасные рамы, банки с разбавителями и…

— Что здесь? — спрашивает Паша, заглядывая внутрь.

— Нет! — кричу я, роняя кисть. Она падает на пол, оставляя кляксу охры на светлом дереве. Поздно. Вижу, как спина бывшего мужа застывает, как каменная. Уверена — он видит их. Десятки холстов, прислоненных к стене в полумраке подсобки… холстов, на которых снова и снова — в разных ракурсах, при разном свете, в разном настроении — изображен он. Только Паша. Его профиль. Его улыбка. Его задумчивый взгляд. Моя боль, моя тоска, моя невыплаканная любовь за три года — все это вылилось в эти бесконечные портреты. И теперь Паша видит их.