Глава 34

Глава 34

Просыпаюсь от того, что голова гудит. Боль тупо пульсирует в висках, заливая череп свинцовой тяжестью. Приходится сделать над собой усилие, чтобы сделать глубокий вдох. Мысли вязнут в тягучей, темной массе. Открываю глаза — вокруг тьма, густая и абсолютная. Сердце сжимается ледяным комком страха.

Где я? Что случилось? Почему так темно?

В следующее мгновение улавливаю узкую полоску света. Она пробивается из-под приоткрытой двери, слабая, желтоватая, падающая на ковер в спальне. Выдыхаю. Глубоко, дрожаще.

Я дома.

В своей спальне.

В своей кровати.

Кажется, спала…

Но…

Сколько я проспала?

Судя по непроглядной черноте за окном и мертвой тишине вокруг — долго. Очень долго. Весь день, наверное…

Воспоминая редко возвращаются ко мне. Вспоминаю все, встряску в больницу, падение, гипс… Пашу.

Вот черт!

Как я могла так вляпаться?

Несколько секунд лежу, пытаясь понять, как так получилось, что сейчас я почти инвалид и что бывший муж “приглядывает” за мной. Объяснения лучше, чем “происки судьбы”, придумать не могу.

Под одеялом жарко, но стоит его откинуть холодный воздух кусает кожу. Внутри пустота и странное, зыбкое спокойствие. Стараюсь не думать. Ни о чем. Особенно о сегодняшнем дне. Голова болит, но боль становится тупее, расфокусированной, когда я просто лежу и смотрю в потолок, упираясь взглядом в невидимую точку во тьме.

Желудок, предатель, напоминает о себе резким, недовольным урчанием. Оно и понятно, сегодня, в нем не было ни крошки. Я совершенно забыла о еде, сначала суматоха с Денисом, операция, Оля... меня отвлекли. Потом появился Паша с этой... Софочкой под руку. Потом лестница... Падение. Больница. Гипс. Руки бывшего мужа... Его приказной голос: “Я остаюсь”.

Желудок снова скручивает спазмом, уже болезненным. Так! Дополнительная порция боли мне сейчас точно не нужна!

Тяжело вздыхаю. И пытаюсь встать. Это оказывается настоящей пыткой. Тело ноет, будто меня переехал каток, а левая нога в гипсе — неподъемная, словно железная кувалда. Но все-таки мне удается справиться с собой, и я оказываюсь в вертикальном положении.

Осторожно, держась за стену, мебель, подпрыгиваю на одной ноге к двери ванной, примыкающей к спальне. Щелкаю выключателем и захожу внутрь.

Делаю, что нужно, после чего умываюсь ледяной водой — она бодрит, смывает липкий налет сна, но не смывает тягостного ощущения беспомощности. Накидываю плюшевый халат поверх нижнего белья, в котором я спала. У меня появляется хоть какая-то защита от мира и взглядов бывшего мужа, особенно если он все еще здесь.

Желудок теперь уже режет ножом, настойчиво требуя еды. Боль от голода сливается с головной, образуя мерзкий коктейль. Нет. Так больше нельзя. Надо пойти поесть. Хотя кусок хлеба закинуть в себе. Выпить стакан молока. Что угодно.

Стискиваю зубы. Разворачиваюсь от умывальника и прыжками направляюсь обратно в спальню. Кое-как достигаю коридора. Немного переведя дыхание в дверном проеме, приближаюсь к лестнице.

И тут я замираю. Смотрю вниз, на длинный пролет ступеней, освещенных тусклым светом ночников на стене.

Раньше я сбегала по лестнице легко, не задумываясь. Сейчас они кажутся Эверестом. Загипсованная нога — мертвый груз, не дающий мне сделать и шага.

Как? Как мне спуститься? Прыгать? Опираясь на перила? А если…?

Страх — холодный, липкий — сковывает желудок сильнее голода. Одно неверное движение, одно скольжение здоровой ноги — и гипс станет самым меньшим из моих проблем. Где-то на краю сознания мелькает мысль: “А где Паша?” Но я тут же отделилась от нее. Просить бывшего мужа о помощи... после всего? После его оккупации моей территории? Нет. Ни за что. Упрямство — единственное, что у меня пока осталось. Оно закипает в груди, горячее и горькое.

Но как справиться? Как? Желудок язвительно урчит, напоминая о цели. Ярость на свою беспомощность подпитывает упрямство. Стискиваю перила. Глубоко вздыхаю. И...

— Обязательно играть в самостоятельность? — раздается прямо за спиной.

Миг, и я теряю равновесие. Взмахиваю руками, меня затягивает вниз, но… руки мужа обхватываю меня сзади, резко дергают назад, к стене. Я вскрикиваю от неожиданности и боли в боку, который тоже сегодня пострадал, хоть и несильно.

Сердце заходится в бешеном, хаотичном танце. Дыхание перехватывает, становится частым, поверхностным. Требуется несколько долгих, мучительных мгновений, чтобы прийти в себя, понять, что стою, опираясь спиной о стену, а Паша... он находится передо мной. В темных спортивных штанах и… без футболки. Волосы его слегка взъерошены. Лицо в полутьме кажется усталым, но настороженным.

Я не упала… не упала.

Выдыхаю…

А потом бросаю уничтожающий взгляд на бывшего мужа!

— Ты чего пугаешь? — выпаливаю хрипло. Сердце все никак не хочет успокоиться, колотясь где-то в горле.

Паша смотрит на меня с неподдельным, почти детским недоумением.

— А ты пугаешься почему? — парирует он спокойно. — Ты же знала, что я здесь, — качает головой, будто объясняя очевидное глупому ребенку. — Или думала, я ушел, оставив тебя с гипсом одну на втором этаже?

— Не думала. Но понятия не имела, что ты на втором этаже! — огрызаюсь я, чувствуя, как краска стыда и гнева заливает щеки. Близость мужа, его полуобнаженный вид в моем ночном коридоре, домашний беспорядок в его волосах — все это смущает и бесит одновременно.

— Какая разница, где я находился? — он хмурится, в его тоне проскальзывает знакомая металлическая нотка. — Ты должна была меня позвать. Попросить помочь спуститься. А не устраивать акробатические этюды на лестнице с риском свернуть себе шею по-настоящему.

— Я не беспомощная! — выдыхаю я упрямо, отталкиваясь от стены, пытаясь сохранить дистанцию и достоинство.

Паша смотрит на мою загипсованную ногу, потом на мою попытку удержаться на одной ноге, на смертельную бледность, которую мне, вряд ли, удается скрыть, и в его глазах появляется что-то жесткое, непоколебимое.

— О нет, — произносит он тихо, хрипловато. — Ты как раз сейчас именно такая, — и прежде чем я успеваю вскипеть от возмущения, он резко наклоняется, подхватывает меня на руки. — Беспомощная, — шепчет он мне на ухо, пока несет куда-то. Будто я ничего не вешу. Будто мы все еще...

Я замираю в руках Паши, ошеломленная. Ладони инстинктивно упираются в его обнаженную грудь. Чувствую тепло тела бывшего мужа, упругие мышцы, стук сердца. Запах — чистого мужского тела, смешанный с едва уловимыми нотами его привычного одеколона, заполняет пространство вокруг.

Смущение заливает меня горячей волной от макушки до пят. Да, мы прожили тридцать лет. Но сейчас... сейчас мы никто. Видеть Пашу таким... домашним, расслабленным, таким обнаженным в прямом и переносном смысле... Это сбивает с толку. Лишает дара речи.

Только спустя пару секунд понимаю, что Паша не спускается по лестнице, а вносит меня в спальню, подходит к кровати. Опускает на матрас.

Только это приводит меня в чувство! Я мгновенно отдергиваю ладони от груди бывшего мужа.

— Пусти! — шиплю я, когда осознаю, что он все еще стоит над кроватью, его тень накрывает меня, а руки подо мной.

— Ты хотела спуститься, чтобы поесть? — спрашивает он, наконец, выпуская меня из своих странных “объятий”.

Как он угадал? Читает мысли? Щеки горят, но голод сильнее гордости.

— Да, — признаюсь глухо, отводя взгляд. — Я голодна.

Паша лишь коротко кивает. Больше ни слова не произносит. Разворачивается и выходит из спальни. Кажется, спускается по лестнице…

Лежу, оглушенная этой внезапной... Заботой? Исполнением прихоти? Не знаю. Слышу шум на кухне внизу — открывание шкафов, стук посуды. Неужели Паша... готовит? В моей кухне? Нервы натянуты как струны. Чувствую себя пленницей в собственном доме.

Не проходит и десяти минут, как снова слышу шаги. Быстрые, уверенные. Паша возвращается.

Он снова заходит в спальню, держа в руках глубокую тарелку, от которой валит аппетитный пар мяса и специй. Ставит еду на тумбочку рядом со мной, потом протягивает мне вилку:

— Держи.

Смотрю на тарелку и узнаю фирменное Пашино рагу. С нежной говядиной, томлеными овощами, густой ароматной подливой. То самое, которое он иногда готовил по воскресеньям, когда дети были маленькими, и дом наполнялся запахом уюта. Сердце екает. От неожиданности? От ностальгии? От голода?

Поднимаю глаза на Пашу, и понимаю, что уселся на краешек кровати. Себе он ничего не принес, есть, явно, не собирается. Просто смотрит на меня. Пристально. Ждет, когда я начну.

— Когда ты это успел приготовить? — хрипло спрашиваю, не в силах сдержать удивление.

— Сегодня, — отвечает он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — Пока ты спала. Ешь, — указывает на тарелку.

— Ты... весь день провел здесь? — переспрашиваю, не веря. Желудок предательски бурлит при виде еды.

— Да, — говорит коротко, твердо. — Ешь, — повторяет. — На следующий твой вопрос отвечу только после того, как ты хоть что-то съешь.

Недовольно поджимаю губы, ведь прекрасно знаю своего бывшего мужа. Знаю эту его привычку — ставить условия. Знаю, каким он может быть… непреклонным. Если хочу получить хоть немного информации, придется принять его правила. На этот раз плата — еда, его еда.

Вздыхаю. Беру вилку, которую Паша снова протягивает мне.

— Надеюсь, ты ее не отравил, — бурчу, накалывая сочный кусок мяса и чего-то еще на зубчики. Засовываю в рот.

М-м-м…

Вкус... знакомый, невероятный. Мясо тает на языке, овощи мягкие, пропитанные соком и специями. Чувствую базилик, немного розмарина. Боже, как же вкусно.

— А как же твоя работа? Не улетела в дальние края, пока ты торчал здесь со мной? — непроизвольно накалываю на вилку еще кусочек. Прожевываю. Глотаю. Голод — зверь, который сильнее гордости и обид.

— Я взял отпуск, — спокойно произносит муж.

— Отпуск? — спрашиваю, не поднимая глаз от тарелки, пока жую. Стараюсь не выказывать ни капли удивления, которое на самом деле огромно. — С каких пор ты берешь отпуск? — помню, как давно уговаривала Пашу съездить куда-нибудь с детьми, в ответ получала вечное “работа”, “дела”, “некогда”.

— Захотелось, — пожимает он плечами, наблюдая, как я отправляю в рот следующую порцию божественной еды — Тем более, я в нем три года не был. Работал как не в себя. Ешь! — Паша снова указывает подбородком на вилку в моей руке, замеревшую над тарелкой.

“Три года”, — слова застревают в мозгу.

Три года без отпуска? А как же его “ не нагулялся”? Как же его “пожить”? Разве для этого не нужно было сходить в отпуск хоть разочек? Или... или он совмещал?

Не может же быть, что все эти три года Паша просто... работал…

Мысль щелкает что-то внутри, какой-то выключатель. Сердце нелепо, болезненно сжимается. От неожиданности? От чего-то еще?

Поднимаю взгляд на бывшего мужа. У меня столько вопросов…. о его трех годах…. о Софе… о том, почему он здесь. Но я боюсь их задать. Боюсь, что стена, которую я выстроила между нами, рухнет от одного неверного слова. От одного его взгляда.

Отодвигаю наполовину полупустую тарелку:

— Я наелась.

Паша подозрительно сужает глаза.

— Ты? Наелась? Ты же съела всего полпорции, — скепсис капает из каждого его слова. — Ты всегда съедала как минимум две таких.

— Я сказала, что наелась! — взрываюсь на ровном месте, уязвленная тоном бывшего мужа, его памятью, его присутствием. — Или ты еще еду насильно будешь мне в рот запихивать?

— Нет, не буду, — отвечает Паша спокойно, без тени раздражения.

Поднимается. Подходит. Берет что-то с той же тумбы, на которой стоит божественно пахнущая тарелка, после чего передает мне две таблетки и стакан воды. Как я их раньше не заметила?

— Обезболивающее, — объясняет, когда я не притрагиваюсь к таблеткам. — И что-то легкое от головы. Врач выписал. Пей.

Тяжело вздыхаю и послушно беру таблетки, запиваю водой. Осушаю стакан полностью, гася жажду и пожар внутри, и ставлю его обратно на тумбу. Сама.

Только после этого забираюсь под одеяло, плотно запахивая халат. Обнажаться перед Пашей я точно не собираюсь.

Он наблюдает за этим ритуалом. На его губах мелькает тень улыбки. Не злая. Какая-то... странная.

— Спи, — говорит он, направляясь к двери, но на пороге замирает. Оглядывается через плечо. Его взгляд в полутьме кажется очень серьезным. — И Света... — делает паузу. — Я знаю. Своими поступками я не оставил тебе выбора, кроме как быть сильной. Но сейчас я рядом. И никуда больше не денусь. Поэтому... отпусти себя.