Глава 33

Глава 33

Дверь распахивается с легким скрипом.

Я застываю в руках Паши, как нелепая кукла, тело не слушается то ли из-за тихой ярости, пожирающей меня изнутри, то ли из-за гипса.

Бывший муж переступает порог моего дома — дома, который должен быть моей крепостью, убежищем, а не ареной для его наглых вторжений — и вносит меня внутрь. Буквально на руках. Как невесту. Ирония ситуации жжет сильнее боли в лодыжке.

Внутри все кипит. Не в доме, во мне. Я напоминаю сеье маленький вулкан, готовый взорваться от бессилия. Чувствую себя глупой, надувшейся девочкой, у которой отобрали последнюю конфету. Только эта конфета — моя свобода, моя независимость, моя святая святых, выстраданная годами боли и одиночества. А Паша, этот подлец, снова ее украл. С помощью чертовой лестницы, чертовой Софы и чертового врача, который уперся как баран: “Не выпишу, пока не примете факт, что за вами будут присматривать!” Как будто я инвалид! Как будто без опеки Паши, я тут же сверну себе шею!

— Черт бы побрал эту лестницу, — шиплю себе под нос, но Паша, кажется, слышит. Его руки, крепкие и неумолимые, чуть сильнее прижимают меня к груди. Знакомый запах его одеколона, смешанный с больничным антисептиком, бьет в нос, вызывая тошноту. — Черт бы побрал Софу! — добавляю громче, уже не скрываясь. Пусть слышит. Пусть знает, кого считаю виновницей моего унижения. — Черт бы побрал тебя! Если бы я не свалилась... если бы она меня не столкнула... если бы не повредила ногу, а может, и голову... — голос срывается от бешенства, — то избавилась бы от тебя раз и навсегда! А сейчас... — тяжело вздыхаю, — ...придется терпеть.

Паша не реагирует на мою тираду. Просто стоит в прихожей, держа меня на руках, его взгляд скользит по светлым стенам, по дверям, ведущим вглубь дома. Молчит. Выжидает. Как хищник, оценивающий новую территорию. Меня передергивает.

— Где спальня? — наконец раздается его голос. Низкий, деловой, без тени сомнения или просьбы. Он, скорее, больше напоминает приказ.

Стискиваю зубы так, что аж звенит в висках. Пустить Пашу в свою спальню? В самый интимный уголок моего мира? Нет. Тысячу раз нет! Но гипс на ноге напоминает о жестокой реальности. Беспомощность душит сильнее его рук. Приходится сделать глубокий, дрожащий вдох, потом такой же неровный выдох, прежде чем удается выдавить из себя:

— Наверху, — подбородком указываю на лестницу, ненавидя каждую ее ступеньку сейчас.

Паша не медлит ни секунды. Разворачивается и широкими, уверенными шагами направляется к лестнице. Поднимается легко, будто несет не взрослую женщину, а пушинку. Будто гипс и мое нефункционирующее нормально тело — ничто. Физическая сила Паши, всегда меня восхищавшая, сейчас лишь раздражает. Она для меня — символ его вечного превосходства, его контроля. Я стиснута в руках бывшего мужа, вынуждена прижиматься к его груди, чувствовать тепло его тела сквозь тонкую ткань кофты, слышать ровный стук его сердца. Стараюсь отключиться. Не думать. Не чувствовать. Превратиться в бревно. Но не получается. Каждый шаг Паши, каждый вздох, каждый мускул, напрягающийся подо мной, — все это я ощущаю с мучительной остротой. Паша — везде. Его присутствие заполняет все пространство вокруг, душит.

На втором этаже я не выдерживаю — тяжело раздраженно вздыхаю, демонстрируя тем самым свое отношение к ситуации.

— Первая справа! — указываю на дверь отводя взгляд, лишь бы скорее избавиться от рук бывшего мужа… лишь бы он ушел.

Он не говорит ни слова. Просто толкает дверь плечом — легко, будто она тоже невесомая — и заносит меня внутрь. В мою спальню. В святая святых, где пахнет свежей краской, деревом и моими красками, а не его духами. Солнечный свет льется через большое окно, заливая комнату теплым светом, который сейчас кажется мне насмешкой. Кровать не застелена — утром, перед роковой поездкой в больницу к Денису, я не успела ничего сделать. Одеяло скомкано у изголовья.

Паша идет прямо к кровати. Откидывает мятое одеяло одной рукой — движение какое-то... интимно-бытовое, от которого внутри все сжимается. Потом осторожно, почти бережно, опускает меня на подушки. Руки бывшего мужа выскальзывают из-под моей спины и колен, и на мгновение я чувствую пустоту, холод. Но Паша не уходит. Стоит над кроватью, загораживая свет, его тень накрывает меня. В глазах бывшего мужа отражается привычная мне оценка обстановки, а потом меня, а потом появляется... эта черта искорка. Лукавая, дразнящая.

— Тебе помочь раздеться? — спрашивает Паша ровна, но в его глазах легко читается вызов. Игра. Надежда на то, что я сорвусь.

Ярость вспыхивает белым пламенем. Стискиваю челюсти до боли.

— Нет, спасибо, — шиплю, впиваясь взглядом в надменное лицо бывшего мужа. — Я как-нибудь сама справлюсь. А ты... — делаю паузу, вкладывая в слова всю свою ненависть, всю потребность в его немедленном исчезновении, — ...можешь быть свободен.

Паша не уходит. Не морщится. Просто смотрит на меня. Долго. Молча. Его тяжелый, изучающий взгляд ползает по моему лицу, по гипсу, по растрепанным волосам. Не сомневаюсь, бывший муж считывает мою ярость, мое бессилие, мой страх перед новым унижением. В глазах Паши я замечаю не злость, а... удовлетворение? Как будто он добился того, чего хотел. Загнал дичь в угол.

— Я буду внизу, — наконец произносит бывший муж. Спокойно, констатируя непреложный факт. — Если понадоблюсь тебе ночью... — его взгляд скользит к двери, напротив которой находится еще одна спальня, — ...я в соседней комнате.

Дыхание перехватывает. Сердце делает кульбит и начинает колотиться где-то в горле.

— Ты не можешь остаться! — отчаянно кричу — Ты не можешь!

Паша хмурится. Над его бровями залегает резкая складка. Знакомая властность застывает в чертах лица бывшего мужа.

— Не просто могу. Я сделаю это, — заявляет Паша твердо, окончательно. — Тем более, я обещал доктору присмотреть за тобой, он делает маленькую паузу, давая этим словам врезаться в меня. — И как я из соседнего дома пойму, что тебе плохо? В общем так: я остаюсь. И это обсуждению не подлежит, — бывший муж наклоняется чуть ближе, и в его глазах вспыхивает знакомый, раздражающий огонек превосходства. — А если хочешь меня выкинуть... выздоравливай сначала!

Паша не ждет ответа. Не дает шанса на возражение, на истерику, на что угодно. Просто разворачивается и выходит из комнаты. Твердые шаги гулко отдаются по деревянному полу коридора, слышу, как бывший муж спускается по лестнице.

Я остаюсь сидеть на кровати, как парализованная. Смотрю на приоткрытую дверь, за которую он даже не удосужился закрыть, и чувствую, как слезы бессилия и ярости жгут глаза. Сетую на мысленно на тяжкую долю, проклинаю лестницу, Софу, врача, Пашу, весь белый свет. Вот только… ничего не могу сделать с гипсом на ноге. Это железный аргумент, доказывающий, что без помощи я сейчас точно не справлюсь. Идей, как выдворить Пашу прямо сейчас, нет. Ни одной. Голова гудит от обезболивающего и сотрясения, тело ноет, ярость выматывает.

Решаю отложить войну. На потом. На завтра. Когда проснусь. Когда голова прояснится. Когда найду хоть капельку сил.

Сейчас... сейчас нужно освободиться от этой душащей одежды. Осторожно, превозмогая боль в боку и неудобство гипса, начинаю стягивать брюки. Получается мучительно медленно и неловко, но все-таки я справляюсь. Следом избавляюсь от кофты. В нормальном состоянии я бы повесила вещи в шкаф или бросила в корзину для белья. Сейчас же просто швыряю их на пол. Какое мне дело до порядка? Весь мой порядок рухнул.

Забираюсь под одеяло, блаженно вздыхая от прохлады простыни. Голова тяжелая, мысли путаются, плывут. Боль притупляется, уступая место всепоглощающей усталости. Веки наливаются свинцом. Я тону в этом свинце, в тепле, в тишине, которая кажется обманчивой — ведь Паша здесь. Внизу. Или уже в соседней комнате. Прислушиваюсь, но слышу только тиканье часов на стене и далекий гул холодильника.

Перед самым погружением в сон, в этом липком предсонном состоянии, последняя, яркая, как вспышка, мысль проносится в голове, заставляя сердце екнуть:

“Мне же не показалось... Паша бросил Софу прямо в больнице?”