Глава 12

Света — Ну здравствуй, Света, — голос ледяной, ни капли теплоты. — Не ждала? Я осталась наедине с женщиной, которая семь лет назад на моей свадьбе сидела с таким лицом, будто на поминки пришла, а не на свадьбу. И которая, судя по всему, не стала добрее. — Вы какими судьбами здесь? — выдавила я, чувствуя, как пересохло во рту. — Прилетела проведать сына, — Валентина Павловна прошла в палату, села на стул, положила ногу на ногу. — А он, оказывается, в Москве, в командировке. А здесь, — она обвела палату взглядом, — здесь ты. Я молчала. Что я могла сказать женщине, которая никогда меня не принимала? — Вадим звонил мне вчера, — продолжила она, — сказал, что вы помирились. Что он хочет начать все сначала. — Это правда, — тихо сказала я. — Правда? — Валентина Павловна усмехнулась. — А я думала, у тебя хватит совести не ломать ему жизнь второй раз. Я вскинула голову. — Я не ломаю, — тихо проговорила я. — Не ломаешь? — ее глаза сверкнули. — А кто его выгнал пять лет назад? Кто не дал ему объясниться? Ты ведь даже не выслушала, даже шанса не дала! А он страдал, Света, все эти пять лет он страдал. По тебе и из-за тебя. А теперь ты вернулась, и он снова готов броситься в омут с головой. И что ты ему дашь? Сломанную судьбу и старые обиды? Каждое слово попадало в меня, как камень. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но сдержалась. — Это наше с Вадимом дело, — сказала я твердо, хотя голос дрожал. — Не ваше. — Мое, — она поднялась. — Потому что он мой сын. Я не позволю тебе снова разбить ему сердце. Если ты сделаешь ему больно — я найду способ тебя уничтожить. Уж поверь, у меня хватит связей. Она развернулась и вышла, не попрощавшись. Я осталась одна. Смотрела в потолок и чувствовала, как внутри снова все рушится. Только начала собирать себя по кусочкам — и снова. Слова Валентины Павловны засели под кожей, как заноза. Она никогда меня не любила. Всегда считала, что я недостойна ее сына. И может быть может быть, она была права? Заслуживаю ли я второй шанс? Имею ли я право на него после всего, что было? С этими мыслями я провалилась в тяжелую, беспокойную темноту. А следующим утром все завертелось, как в безумной карусели. — С добрым утром, — раздался знакомый голос, от которого у меня перехватило дыхание. Я открыла глаза. Он стоял в дверях, заросший щетиной, с темными кругами под глазами, будто не спал несколько суток. Но в больничной форме. Своей форме. Потому что он здесь не гость. Он здесь свой. Вадим. — Ты же должен был только завтра, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Поменял билет на самолет до Новосибирска, а там меня друг забрал и привез, — сказал он, подходя к кровати. — Как только узнал, что мать прилетела. Он сел на край кровати и взял мои пальцы в свои. Сильно сжал, будто боялся, что я исчезну. — Что она тебе сказала? Света? Я покачала головой. — Потом. Пожалуйста, потом. Вадим сжал зубы, но настаивать не стал, вместо этого поднялся и вышел. Вернулся через десять минут, с медсестрой и передвижным аппаратом. — Снимок сделаем сейчас, — передо мной был строгий доктор, профессионал своего дела. — Если все хорошо — снимаем тебя с растяжки. Меня повезли на каталке, а Вадим шел рядом, не отпуская моей руки. На снимок он смотрел долго, подсвечивал, щурился, потом выпрямился и кивнул. — Хорошо срастается. Быстрее, чем я ожидал. В палату я вернулась уже без гипса. Вместо него Вадим аккуратно, почти невесомо, надел на мою ногу легкий ортез, проверил, не жмет ли, поправил ремешки. — Теперь у тебя облегченная конструкция. Три недели не снимать. Нагрузка — минимальная. — Спасибо, — тихо сказала я, когда он снова сел на край кровати и взял меня за руку. Он молча смотрел на наши переплетенные пальцы, сжимал их, разжимал, гладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони. — Света, — голос хриплый, уставший. — Моя мать наговорила тебе гадостей. Я знаю, она всегда это умела. Но я не хочу, чтобы ты придавала большое значение ее словам. Она все поймет, со временем, — он поднял на меня глаза. — Для меня сейчас важнее другое, — он замолчал на секунду, — ты готова начать все сначала? Я долго молчала. Смотрела на его пальцы, на ортез на своей ноге, на щетину, которую он не брил уже несколько дней. В голове крутились слова Валентины Павловны: «Ты сломаешь ему жизнь. Ты сделаешь ему больно». — Вадим, — сказала я наконец. — Я не могу ответить сразу. Он замер. — Мне нужно немного времени, — продолжила я тихо. — Все слишком сложно. Я запуталась. Я боюсь. — Чего ты боишься? — спросил он, не отпуская моих пальцев. — Себя, — честно сказала я. — Что снова будет больно. Что твоя мать окажется права. Что что у меня ничего не получится. Вадим молчал. Смотрел на меня долго, пристально, будто пытался прочитать что-то между строк. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Как скажешь. Никакого нажима, никаких уговоров. Просто одна сухая фраза: «как скажешь», и от этого на душе стало почему-то еще тяжелее. Он поднялся, поправил одеяло, зачем-то переставил стакан с тумбочки на подоконник. — Скоро заберу тебя домой, — сказал он уже от двери. — Представляю, как надоели тебе эти больничные стены. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он задержался на пороге на секунду. Обернулся. Посмотрел на меня так, будто хотел что-то добавить, но раздумал. А потом вышел из палаты и в этот день больше не приходил. Неужели это конец?