Глава 11. Шоколадка
Я перестала играть через неделю.
Не потому, что разучилась. Не потому, что инструмент расстроился. Просто внутри не осталось ничего, что можно было выплеснуть в клавиши.
Пустота.
Абсолютная, вакуумная пустота.
Я вставала по утрам, пила чай, шла в университет, возвращалась, закрывалась в комнате и смотрела в стену. Не плакала. Не думала. Не мечтала. Просто существовала — как растение, у которого отрезали корни, но оно по привычке ещё тянется к солнцу.
Олег больше не приходил в нашу квартиру. Он жил у Оксаны — в её отдельной квартире в центре. Но иногда я видела его в коридоре — он забегал за документами, за вещами, за чем-то, что они с Виктором обсуждали на кухне.
Мы не разговаривали.
Он отводил глаза, когда проходил мимо.
Я смотрела сквозь него, как сквозь стекло.
Оксана стала хозяйкой дома.
Она командовала, где что стоит, что готовить на ужин, когда включать музыку. Она смеялась громко, говорила ещё громче, и каждый её смех был как нож — тонкий, острый, меткий.
— Настя, ты сегодня какая-то серая, — сказала она однажды, проходя мимо. — Купи себе что-нибудь цветное. А то тоска смотреть.
Я не ответила.
Мама пыталась защищать меня, но у неё ничего не получалось. Виктор был на стороне дочери — не потому, что одобрял её поведение, а потому, что боялся её потерять. Он уже потерял жену. Дочь была единственным, что у него осталось из прошлой жизни.
— Валентина, дай им время, — говорил он. — Сами разберутся.
— Разберутся? — мама повышала голос. — Твоя дочь спит с парнем моей дочери!
— Они не родные сестры, — устало отвечал Виктор. — И Олег взрослый мужчина. Что я могу сделать?
Ничего.
Никто ничего не мог.
Я была одна.
В пятницу вечером я сидела на подоконнике, смотрела на закат и не чувствовала ничего. Краски смешивались за окном — розовый, фиолетовый, оранжевый — но для меня они были серыми.
В дверь постучали.
Не в мою комнату. Во входную дверь.
Я не пошевелилась. Мама откроет.
Но мама была в душе. Виктор — на работе. Оксана — у себя в квартире с Олегом.
Я спустилась с подоконника, вышла в коридор и открыла.
На пороге стоял мужчина.
Невысокий, но широкоплечий, с русой щетиной и внимательными серыми глазами. Одет просто — тёмные джинсы, свитер, на плече — сумка. Он был похож на человека, который много работает руками и не привык жаловаться.
Я не знала его.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуйте, — ответила я хрипло. Голос сел от недель молчания.
— Я Игорь. Живу этажом выше. — Он кивнул вверх. — Третий день слушаю, как вы плачете по ночам. Вернее, не плачете. Молчите. Это ещё страшнее.
Я замерла.
Сосед. Я даже не знала, что у нас есть соседи. Я вообще ничего не знала о доме, в котором жила. Чужой дом, чужие стены, чужая жизнь.
— Извините, — сказала я. — Я не знала, что так громко.
— Вы не громко. — Он помолчал, потом протянул мне шоколадку. — Держите. Горький шоколад. От него не толстеют, и он немного поднимает настроение. Мне жена говорила.
Я посмотрела на шоколадку, потом на него.
— Жена?
— Покойная, — ответил он просто. Без надрыва, без жалости к себе. Просто констатировал факт. — Два года назад. Рак.
— Мне жаль.
— Мне тоже. — Он улыбнулся — грустно, тепло. — Но жизнь продолжается. Как ни странно. Даже когда кажется, что нет.
Я взяла шоколадку. Пальцы дрожали.
— Спасибо.
— Не за что. — Он сделал шаг назад. — Если захотите поговорить — я на девятом. Квартира 91. Чай у меня всегда есть. И печенье.
— Я… — я запнулась. — Я не очень разговорчивая сейчас.
— Ничего. Я умею молчать. — Он кивнул на прощание и пошёл к лифту.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и посмотрела на шоколадку.
Горький. 75% какао.
Я развернула обёртку, отломила кусочек и положила в рот.
Горечь растаяла на языке.
Я не плакала.
Впервые за много дней я просто… чувствовала вкус.
На следующий день я вышла из квартиры в девять утра — в университет.
В лифте стоял тот же мужчина.
Игорь.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
— Выспались?
— Нет.
— Я тоже. — Он зевнул, прикрыв рот ладонью. — Смена была. МЧС. Пожар в промышленной зоне. Тушили шесть часов.
— Вы пожарный?
— Спасатель. — Он поправил лямку сумки. — Но, по сути, да. Ездим на пожары, ДТП, наводнения. Всё, где людям нужна помощь.
Я посмотрела на его руки — широкие ладони, обветренные, с мелкими шрамами. Руки человека, который вытаскивает других из огня.
— Тяжёлая работа, — сказала я.
— Не тяжелее, чем жить с разбитым сердцем, — ответил он.
Я подняла глаза.
Он смотрел прямо — без жалости, без любопытства. Просто видел.
— Вы знаете? — спросила я.
— Я ничего не знаю. — Лифт остановился на первом этаже, двери открылись. — Но я вижу. И слышу. Ваш рояль плачет по ночам.
Мы вышли на улицу.
Солнце светило ярко — апрель наконец-то сжалился и подарил тёплый день.
— Меня Настя зовут, — сказала я.
— Я знаю. — Он улыбнулся. — Я спросил у консьержки. Она сказала — новая жиличка с четвёртого, девушка с роялем.
— Значит, вы специально пришли?
— Специально. — Он не стал отрицать. — Я не умею проходить мимо чужой боли. Это профессиональное.
Я не знала, что ответить. Спасибо? Почему вы? Оставьте меня в покое?
Ни одно слово не подходило.
— Мне пора, — сказала я. — В университет.
— Удачи, Настя. — Он кивнул и пошёл в сторону парка.
Я смотрела ему вслед несколько секунд.
Потом развернулась и пошла на остановку.
Вечером я сидела за роялем.
Впервые за неделю.
Пальцы лежали на клавишах — невесомо, боязливо, как будто я касалась оголённого провода.
Я нажала на до-мажор.
Нота прозвучала чисто. Тихо. Почти невесомо.
Я нажала ещё.
И ещё.
Из-под пальцев полилась мелодия — не громкая, не сложная. Простая, как улыбка. Как шоколадка. Как утро в лифте.
Я играла и думала о нём.
Об Игоре.
О человеке, который потерял жену, но не потерял способность замечать чужую боль.
Он не лез в душу. Просто пришёл — с шоколадкой и молчанием.
Может быть, это и есть настоящее мужество?
Не кричать о своих подвигах. Не носить маску крутого парня. А просто быть рядом, когда другому плохо.
Я сыграла последний аккорд и убрала руки с клавиш.
На душе было легче.
Тоньше.
Как будто кто-то открыл форточку в душной комнате.
Я не знала, что это начало.
Не знала, что этот человек изменит мою жизнь.
Я знала только одно — я больше не одна.
И это уже было много.