Глава 10. Чужая среди своих

Оксана не стала ничего скрывать.

На следующее утро после моего разговора с Олегом она пришла на кухню в его рубашке. Просторной, белой, расстёгнутой на три пуговицы, под которой угадывалось кружево бюстгальтера.

— Доброе утро, — пропела она, наливая себе кофе.

Мама сидела за столом и поперхнулась.

— Оксана, что это на тебе?

— Рубашка Олега, — ответила та с лёгкой усмешкой. — Он вчера остался у меня. Забыл.

Мама перевела взгляд на меня.

Я сидела с чашкой чая и смотрела в одну точку на стене. Я не спала всю ночь. Глаза опухли, голова гудела, внутри было пусто — так пусто, что даже боль ушла, оставив после себя только онемение.

— Олег остался у тебя? — переспросила мама.

— Ну да. — Оксана села напротив, небрежно закинула ногу на ногу. Рубашка задралась, обнажая бедро. — Мы же теперь живём вместе. Почти.

— Что значит «почти»? — мамин голос стал жёстче.

— Папа разрешил, — Оксана пожала плечами. — Я попросила, чтобы Олег переехал в мою квартиру. Пока что. А там посмотрим.

Я сжала кружку так сильно, что побелели пальцы.

Мама смотрела на меня, потом на Оксану, потом снова на меня.

— Настя, ты знала? — спросила она тихо.

— Знала, — ответила я.

— И ты…

— Я ничего не могу с этим сделать, мама. — Я подняла на неё глаза. — Он выбрал её. Всё кончено.

Мама открыла рот, закрыла, потом повернулась к Оксане.

— Ты спала с парнем своей сестры?

Оксана закатила глаза.

— Валентина, ну хватит драмы. Он сам пришёл ко мне. И вообще, какая она мне сестра? Мы не родные. И не будем.

— Ты живёшь в моём доме…

— В доме моего отца, — поправила Оксана. — Вашего, кстати, тоже. Папа купил эту квартиру, папа платит за коммуналку, папа содержит всю эту семейную идиллию. Так что не надо меня учить, с кем мне спать.

Мама побледнела.

Я встала из-за стола.

— Я пойду, — сказала я.

— Настя, подожди… — мама хотела взять меня за руку, но я отстранилась.

— Я пойду, — повторила я. — Мне нужно в университет.

Я вышла из кухни, не допив чай.

Оксана крикнула вдогонку:

— Передавай привет Маргарите Сергеевне!

Я не ответила.

Я шла по коридору, натягивала пальто, и вдруг остановилась перед зеркалом.

На меня смотрела чужая девушка. Бледная, с красными глазами, с потухшим взглядом. В длинной юбке и водолазке, которые раньше делали меня собой, а теперь казались униформой неудачницы.

«Тёплая, пресная, никому не нужная вода», — всплыли в голове слова Оксаны.

Может, она была права.

Потому что, если бы я была нужна — он бы остался.

Я вышла из квартиры и закрыла дверь.

В университете я не могла сосредоточиться.

Маргарита Сергеевна трижды останавливала меня на репетиции.

— Анастасия, вы где? Ваши пальцы играют одно, а мысли — совершенно другое. Что с вами?

— Ничего, — ответила я. — Извините.

— Идите домой. Отдыхайте. Завтра жду в форме.

Я кивнула, собрала ноты и вышла.

Катя догнала меня в коридоре.

— Настя, ты какая-то никакая. Что случилось?

— Всё, — сказала я. — Всё случилось.

— Олег?

Я остановилась, посмотрела на подругу и вдруг почувствовала, что, если не скажу сейчас — задохнусь.

— Он спит с Оксаной, — выдохнула я. — Три недели. Может, больше.

Катя замерла. Глаза расширились.

— …Что?

— Ты слышала. Моя сводная сестра трахает моего парня. И теперь они живут вместе. Открыто.

— Какого чёрта? — Катя схватила меня за руку. — Настя, ты шутишь?

— Я никогда в жизни не была серьёзнее.

Она обняла меня — крепко, по-настоящему, как умеют обнимать только настоящие друзья.

— Насть, я тебя забираю, — сказала она. — Ночевать будешь у меня.

— Не могу. Мама…

— Мама поймёт. Ты не можешь оставаться в одном доме с этой дрянью.

Я покачала головой:

— Я должна быть дома. Если я уйду — она победит.

— Она уже победила, Настя. — Катя посмотрела на меня серьёзно. — Не дай ей добить тебя окончательно.

Я не послушалась.

Вернулась домой.

Зря.

Оксана и Олег сидели в гостиной.

Она — на диване, в его рубашке (той самой, в которой была утром). Он — рядом, в джинсах и футболке, с бокалом вина в руке.

Увидев меня, Оксана улыбнулась.

— О, сестрёнка вернулась. Будешь с нами ужинать? Папа заказал суши.

Олег не поднял глаз.

Сидел, смотрел в пол и сжимал бокал так, будто хотел его раздавить.

— Я не голодна, — ответила я.

— А зря, — Оксана взяла со стола ролл, обмакнула в соевый соус, откусила. — Вкуснотища.

Я смотрела на неё и не узнавала.

Как можно быть такой жестокой? Как можно смеяться в лицо человеку, которому разбила сердце?

Я хотела спросить. Но не спросила.

Потому что ответа всё равно не было.

— Олег, — сказала я вместо этого.

Он поднял голову.

— Ты правда будешь с ней? После всего?

Он открыл рот, но Оксана опередила:

— Он будет, — ответила она за него. — Потому что ему здесь хорошо. Правда, милый?

Она провела рукой по его спине. Он не отодвинулся.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то умирает.

Не любовь. Та умерла вчера в парке.

Умирало последнее — надежда.

Я развернулась и пошла в свою комнату.

Перед тем как закрыть дверь, услышала её голос:

— Ты слишком мягко с ней, Олег. Надо было сразу сказать, что ты меня любишь.

Я закрыла дверь.

Прислонилась к ней лбом.

И простояла так, пока не стемнело.

Мама зашла ко мне в одиннадцать.

— Настя, — она села на край кровати, погладила меня по волосам. — Я поговорила с Виктором.

— И что он сказал? — я не повернулась к ней, смотрела в стену.

— Он сказал, что не может запретить дочери встречаться с тем, кого она выбрала. И что Олег совершеннолетний, сам решает, с кем ему быть.

— Значит, он на её стороне.

— Он не на её стороне. Он просто… он не хочет конфликта.

— А я, значит, должна терпеть?

Мама молчала.

Я повернулась к ней.

— Мама, ты видела, что она делает? Она ходит в его рубашке. Она трогает его при мне. Она смеётся мне в лицо.

— Я знаю. — Мамины глаза блестели от слёз. — Я знаю, доченька. Но Виктор сказал… если мы начнём скандал, он предложит нам съехать.

— Значит, мы съедем.

— Куда? — мама развела руками. — В старую квартиру? После того, как мы живем в таких шикарных условиях, я туда не хочу.

Я замолчала.

Концерт. Через месяц. Моя выпускная программа. Ради которого я училась пять лет.

— Мы не можем съехать, Настя, — мама взяла меня за руку. — Придётся терпеть.

— Терпеть, — повторила я. — Как долго?

— Хотя бы пока ты не закончишь универ.

Мама обняла меня, и мы сидели так долго — мать и дочь, две женщины, которые оказались заложницами чужого дома.

Когда мама ушла, я подошла к роялю.

Села.

Пальцы легли на клавиши.

Я закрыла глаза и нажала.

Из инструмента вырвался звук — не мелодия, не гамма. Крик. Чистый, незамутнённый, отчаянный крик.

Я играла так, как никогда в жизни.

Громко. Больно. Исступлённо.

Пусть они слышат.

Пусть знают, какую боль причинили.

Пусть подавятся своим счастьем.

Я играла, пока не заболели руки.

Пока где-то в соседней комнате не завыла Оксана:

— Прекрати этот вой! Никто не хочет слушать твою тоску!

Я не прекратила.

Я играла громче.

Потому что это было единственное, что осталось у меня.

Моё.

Никому не принадлежащее.