Глава 13. Новая жизнь

После того вечера я перестала выходить к общим ужинам.

Я ела в своей комнате, запиралась изнутри и делала вид, что меня нет. Оксана больше не стучалась. Олег не появлялся. Дом разделился на две части — их и мою. Мама ходила между ними, как неприкаянная, пытаясь угодить всем и не угождая никому.

Виктор молчал. Он смотрел на меня с виной, но ничего не говорил. Может быть, боялся, что, если встанет на мою сторону, Оксана уйдёт из его жизни. А он уже потерял одну жену. Вторую — Валентину — он тоже мог потерять, если бы решился на конфликт.

Я не осуждала его.

Я просто перестала ждать от него защиты.

В среду, после пар, я вернулась домой раньше обычного. Мама сидела на кухне одна — без чая, без книги, без телефона. Просто сидела и смотрела в стену.

Её лицо было бледным. Под глазами залегли тени, а на коленях она комкала салфетку.

— Мам, ты чего? — спросила я, останавливаясь в дверях.

Она подняла на меня глаза — и я увидела в них страх.

Не тот бытовой страх «что у нас на ужин» или «как сдать отчёт». Другой. Глубокий, животный, который люди прячут в себе, когда боятся, что рухнет мир.

— Настя, сядь, — сказала она.

Я села напротив.

— Что случилось?

— У меня… — она запнулась, отвела взгляд. — Я не знаю, как сказать.

— Мама, ты меня пугаешь.

Она глубоко вздохнула. Так глубоко, как будто собиралась нырять под воду.

— Я беременна.

Повисла тишина.

Такая тишина, что я слышала, как тикают часы на стене. Как капает вода из крана на кухне. Как бьётся моё собственное сердце — сначала медленно, потом быстрее, потом как бешеное.

— Что? — переспросила я.

— Я беременна, — повторила мама. — Срок — восемь недель.

Восемь недель.

Значит, она забеременела через месяц после переезда. Через месяц после того, как мы вошли в этот дом. Через месяц после того, как моя жизнь начала рушиться.

— От Виктора? — спросила я.

— От Виктора, — кивнула мама. — Больше не от кого.

Я смотрела на неё и не узнавала.

Моя мама — Валентина, вдова, женщина за сорок, которая три года носила траур по отцу, которая не смотрела на мужчин, которая жила мной и моей музыкой — беременна.

— Тебе сорок три года, — сказала я.

— Я знаю.

— Это риск.

— Я знаю.

— А Виктор?

— Виктор в курсе. — Мама сжала руки в замок. — Он… он обрадовался. Сказал, что это подарок судьбы. У него всегда была одна дочь, а теперь будет ещё один ребёнок.

— Ребёнок, — повторила я. — У тебя будет ребёнок. У нас будет брат или сестра.

Слова звучали как из чужой жизни.

Я только что потеряла любовь, предали, растоптали — а мир продолжал крутиться. Мама беременна. У неё новая семья. А я — я даже не знала, где моё место в этой семье.

— Ты не рада? — спросила мама тихо, и в её глазах блеснули слёзы.

Я посмотрела на неё.

На её бледное лицо, на дрожащие руки, на живот — пока ещё плоский, но уже хранящий новую жизнь.

— Я не знаю, мама, — честно ответила я. — Я не знаю, что чувствовать.

— Настя, — она взяла меня за руку. — Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что Олег и Оксана… это ужасно. Но я не могу сделать аборт. Я не могу убить этого ребёнка. Он не виноват в том, что происходит.

— Я и не прошу тебя делать аборт, — ответила я. — Боже, мама, о чём ты?

— Ты молчишь. Ты отстранилась. Я боюсь, что ты отвернёшься от меня.

Я выдернула руку, встала, подошла к окну.

За стеклом смеркалось. Город зажигал огни — жёлтые, белые, равнодушные.

— Я не отвернусь, — сказала я. — Ты моя мама. Но я не могу радоваться. Не сейчас.

— Я понимаю.

— Ты не понимаешь. — Я повернулась к ней. — Ты живёшь в своём мире, где Виктор любит тебя, где будет ребёнок, где всё прекрасно. А я сплю в комнате, где каждую ночь слышу, как надо мной смеётся женщина, которая отняла у меня всё.

— Настя…

— Она отняла у меня Олега, мама. Она отняла у меня дом. Она сделала меня изгоем в этой квартире. А теперь ты говоришь, что родишь ребёнка, который навсегда привяжет тебя к этому мужчине, к этой семье, к ней. К Оксане.

Мама заплакала.

Тихо, беззвучно, как она умела плакать только в самые тяжёлые моменты.

— Ты хочешь, чтобы я ушла от Виктора? — спросила она сквозь слёзы.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказала я. — Но я не хочу быть несчастной в придачу.

Мама встала, подошла ко мне, обняла. Я не отстранилась, но и не обняла в ответ.

— Я люблю тебя, Настя, — прошептала она. — Больше всех на свете. И этого ребёнка я буду любить. Но ты — ты моя первая дочь. Никто и никогда не займёт твоё место.

— Никто и никогда не вернёт мне веру в любовь, — ответила я.

Мы стояли так несколько минут — мать и дочь, которых жизнь развела по разным берегам.

Потом я отстранилась.

— Когда ты планировала сказать? — спросила я.

— Сегодня. У нас ужин с Виктором. Он хотел объявить при всех.

— При Оксане?

— При Оксане, — кивнула мама. — И при Олеге.

Я усмехнулась.

— Значит, она узнает, что у нее будет брат или сестра, пока она планирует свадьбу. Как мило.

— Настя, пожалуйста…

— Я приду, — сказала я. — Не волнуйся. Я не испорчу тебе вечер.

Я ушла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.

Беременна.

Мама беременна.

В сорок три года.

Я положила руку на живот — мой собственный, пустой, бесплодный (пока что). Я не знала, хочу ли детей. Не знала, буду ли когда-нибудь матерью. Но мысль о том, что у меня будет брат или сестра, которые младше меня на двадцать два года, казалась абсурдной.

Смешной.

Горькой.

Как всё в этой жизни.

За ужином Виктор объявил новость поднятым бокалом.

— У нас будет ребёнок, — сказал он. — Валентина беременна. Я стану отцом во второй раз.

Оксана поперхнулась вином.

— Что? — она уставилась на отца. — Ты шутишь?

— Нисколько.

— Но ей сорок три! Это опасно!

— Врачи говорят, что всё в порядке, если наблюдаться. — Виктор улыбнулся маме, взял её за руку. — Я счастлив. Мы счастливы.

Олег сидел рядом с Оксаной, уставившись в тарелку. Он не поднимал глаз на меня. Не поздравлял. Просто молчал, как рыба.

— Поздравляю, — сказала я.

Все повернулись ко мне.

— Правда, — добавила я. — Я желаю маме здоровья. И ребёнку тоже.

Оксана смотрела на меня так, будто я сказала что-то неприличное.

— А ты не ревнуешь? — спросила она.

— К чему?

— К тому, что у твоей матери будет другой ребёнок. Теперь не ты одна.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— У моей матери будет ребёнок, которого она захочет. Как и меня хотела. А у тебя — отец, который тоже хочет этого ребёнка. Так что не надо искать во мне то, чего нет.

Оксана скривилась, но промолчала.

Мама сжала мою руку под столом.

Я не сжала в ответ.

Но и не убрала.

После ужина я вышла на балкон.

Ночь была холодной, апрель всё ещё не сдавал позиции весне. Звёзды прятались за тучами, и только редкие фонари освещали двор.

— Настя.

Я обернулась.

Олег стоял в дверях балкона.

— Что тебе надо? — спросила я.

— Поговорить.

— Не о чем.

— Настя, пожалуйста. — Он сделал шаг ко мне. — Я знаю, что виноват. Я знаю, что ты страдаешь. Но я не могу…

— Не можешь что? — я повернулась к нему. — Не можешь смотреть на меня? Не можешь терпеть свою совесть? Перестань, Олег. Ты сделал выбор. Я его приняла.

— Я люблю тебя.

— Не смей, — прошипела я. — Не смей говорить мне это.

— Люблю, — повторил он. — Но с ней… с ней я чувствую себя живым. Понимаешь?

— Нет, не понимаю. И не хочу понимать.

Я шагнула к двери, но он перегородил путь.

— Пусти, — сказала я.

— Выслушай.

— Я всё услышала. Ты любишь меня, но трахаешься с моей сестрой. Отличная история. Прямо Шекспир отдыхает.

— Не надо так…

— А как надо? Как надо, Олег? — я почувствовала, что слёзы подступают, но сдержала их. — Ты предал меня. Растоптал. Сделал посмешищем. И теперь просишь понять?

Он молчал.

— Пусти, — повторила я.

Он отошёл.

Я вышла с балкона, прошла через гостиную, коридор и оказалась в лифте.

Пальцы сами нажали кнопку его этажа.

Дверь квартиры 91 открылась после второго звонка.

Игорь стоял на пороге заспанный, в старой футболке и растянутых штанах.

— Настя? Что случилось?

— Можно я посижу у тебя? — спросила я. — Час. Или два. Не хочу возвращаться домой.

Он посторонился.

— Заходи, — сказал он. — Чайник только что вскипел.

Я зашла.

Закрыла за собой дверь.

И почувствовала, как напряжение отпускает — медленно, рывками, как старый мотор после долгой стоянки.

На кухне пахло мятой и сушками.

Я села на табурет, уронила голову на руки и прошептала:

— Мама беременна.

Игорь присвистнул.

— Ого.

— Ага. — Я подняла голову. — Ого.

Он поставил передо мной кружку.

— Пей, — сказал он. — И рассказывай. Я слушаю.

Я пила чай и рассказывала.

О маме, о Викторе, об Оксане, об Олеге, о свадьбе, о ребёнке, о том, как меня вытесняют из собственного дома.

Игорь слушал молча.

А когда я закончила, спросил:

— Ты сильная?

— Не знаю, — ответила я.

— Сильная, — сказал он. — Я вижу. Ты ещё не сломалась. А это главное.

— Что мне делать?

— Жить. — Он пожал плечами. — Закончить учёбу. Сыграть свой концерт. А там видно будет.

— Легко сказать.

— Легко делать, — поправил он. — Если не одной.

Я посмотрела на него.

Он смотрел на меня.

В его серых глазах не было жалости. Было что-то другое — твёрдое, надёжное, как его руки, которые вытаскивали людей из огня.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

Мы пили чай до полуночи.

А когда я вернулась домой, то впервые за долгое время заснула без снотворного.

Без слёз.

Без кошмаров.

Я просто закрыла глаза и провалилась в темноту.

И в этой темноте мне приснился ребёнок.

Маленький, с мамиными глазами и Викторовой улыбкой.

Он тянул ко мне ручки.

И я взяла его.

Проснулась в слезах.

Но это были не слёзы боли.

Это были слёзы надежды.