Глава 48. Предложение

Через неделю после разговора с Олегом я сижу на кухне у мамы и смотрю, как она кормит Павла.

Моему брат растет не по дням, а по часпм. Он огромный — здоровый, румяный, с щеками, которые хочется бесконечно трогать. В отличие от Егора, который родился тихим и задумчивым, Павел — ураган. Он орет так, что соседи стучат по батареям. Требует внимания каждую секунду. Не признаёт ни коляску, ни слинг, ни кроватку — только руки, только вертикально, только маму.

Мама выглядит измотанной. Но счастливой.

— Держи, — она перекладывает Павла мне на руки. — Я чайник поставлю.

Павел смотрит на меня с подозрением. Он не любит, когда его передают кому-то кроме матери. Я знаю, что через тридцать секунд он заорёт, но пока что он просто сверлит меня глазами — точь-в-точь как Оксана, когда злится.

— Не смотри на меня так, маленький, — говорю я ему. — Я тебя ни в чём не обижала.

Павел морщит нос, собираясь зареветь, но в этот момент входит мама с чайником, и он переключается на неё. Замирает. Смотрит. Забывает, что собирался плакать.

— Мамин сын, — усмехаюсь я.

— Все дети такие, — мама ставит чайник на плиту, садится напротив. — В этом возрасте мама — центр вселенной.

— А потом?

— Потом ты отпускаешь. По чуть-чуть. Каждый день. А они становятся самостоятельными. И ты одновременно гордишься и плачешь по ночам.

Я смотрю на Павла, потом на маму, потом в окно, за которым ноябрьский дождь превращает Чехова в серое болото.

— Оксана вчера звонила, — говорю я.

— Знаю. Она и мне звонила.

— И что сказала?

— Спросила, могу ли я побыть с Верой, пока она съездит к нотариусу.

Я поднимаю брови.

— К нотариусу? Зачем?

— Она хочет оформить, чтобы Олег не мог просто так забрать дочь или требовать встреч через суд. Виктор посоветовал адвоката, адвокат сказал, что нужно оформлять документы. Оксана — мать, у неё приоритетное право, но нужно зафиксировать, что отец не участвовал в жизни ребёнка с рождения.

Я молчу.

С одной стороны — правильно. Олег исчез на год, не интересовался, не помогал. С другой стороны — может и не надо так делать.

— Ты как к этому относишься? — спрашивает мама.

— Не знаю. Часть меня говорит: да, правильно, он заслужил. Другая часть — что Вера имеет право знать отца. Даже такого. Даже неидеального.

Мама кивает, смотрит на Павла, который уже заснул у меня на руках, наглый и розовощёкий.

— Ты стала мудрее, — говорит она.

— Или просто устала делить мир на чёрное и белое.

— Это и есть мудрость.

Я перекладываю Павла в кроватку — он даже не просыпается, только чмокает губами и переворачивается на бок. Мама придвигает ко мне кружку с чаем.

— У меня к тебе разговор, — говорит она тихо.

Я напрягаюсь. Когда мама говорит «у меня к тебе разговор» таким тоном, ничего хорошего не случается. Последний раз она так начинала, когда объявляла, что беременна Павлом.

— Я слушаю, — говорю я осторожно.

— Виктор предложил купить большой загородный дом. Для всех.

— Для всех?

— Для нас. Для тебя с Игорем и Егором. Для Оксаны с Верой. И для Павла, конечно.

Я смотрю на маму, думая, что ослышалась.

— Ты предлагаешь нам жить вместе?

— Я предлагаю нам жить в одном доме за городом. Виктор хочет купить особняк в Подмосковье — с участком, с садом, с местами для всех. Чтобы мы не разъезжались по праздникам. Чтобы дети росли вместе. Чтобы…

— Чтобы ты снова жила под одной крышей с Оксаной?

Мама вздыхает.

— Оксана изменилась.

— Оксана — это процесс, а не результат. Она меняется, да. Но она всё ещё Оксана. Взрывная. Обидчивая. Эмоциональная. Ты готова снова жить с ней под одной крышей? После всего, что было?

— Я готова дать ей шанс, — говорит мама твёрдо. — Она дочь моего мужа. Павел — её брат. Вера ему— племянница. Мы — одна семья. Кровная и некровная, но семья.

— А я? — мой голос звучит жёстче, чем я хотела. — Моя семья — это Игорь и Егор. У нас своя жизнь, свои планы. И я не хочу снова оказаться в роли приживалки в чужом доме.

Мама смотрит на меня с болью.

— Настя, ты никогда не была приживалкой.

— Я была той, кого презирали. Кого пытались выгнать. Кому предлагали деньги, чтобы уехать. Я не хочу возвращаться в это.

— Это было давно.

— А для меня — как вчера.

Я замолкаю, потому что голос начинает дрожать. Не от слабости. От злости. От страха, что всё вернётся. Что Оксана снова станет той, кем была. Что я снова буду чувствовать себя чужой в собственном доме.

Мама накрывает мою руку своей.

— Никто не заставляет вас переезжать, — говорит она. — Это предложение. Не приказ. Если вы не хотите — оставайтесь в своей квартире. Никто вас не выгонит.

— А Виктор?

— Виктор хочет, чтобы мы были вместе. Он устал разрываться между нами. Он хочет большой дом, где у каждого будет своя комната, но общая кухня, общая гостиная, общий двор. Он хочет, чтобы Павел знал своего брата. Чтобы Вера знала своего дядю. Чтобы…

— Чтобы Оксана не чувствовала себя брошенной, — заканчиваю я.

Мама молчит. Потому что это правда.

Оксана — брошенный ребёнок. Мать умерла, отец вечно работал, любви не хватало, и она научилась брать её силой, обманом, манипуляциями. А теперь у неё есть Вера, но нет партнёра, нет друзей, почти нет опоры. Только отец, который живёт с другой женщиной. И эта женщина сейчас предлагает ей дом.

— Я поговорю с Игорем, — говорю я наконец. — Но ничего не обещаю.

— Это всё, о чём я прошу.

Домой я возвращаюсь к вечеру. Игорь уже уложил Егора — я смотрю в детскую, вижу спящего сына, и сердце замирает. Он растёт так быстро. Кажется, только вчера мы привезли его из роддома — крошечного, морщинистого, с красным лицом. А теперь он уже улыбается, гулит, узнаёт нас.

— Ну что? — Игорь выходит из спальни в домашней футболке. — Что нового?

— Виктор хочет купить большой дом. Для всех.

Игорь замирает.

— Для всех?

— Для нас, для них, для Оксаны с Верой. Чтобы жить вместе.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он садится на диван, смотрит в стену. Я сажусь рядом, беру его за руку.

— Ты как? — спрашиваю.

— Не знаю. Это… неожиданно.

— Я так и сказала маме.

— А что ты хочешь?

Я думаю.

Чего я хочу на самом деле? Я хочу, чтобы Егор рос среди семьи. Чтобы знал свою бабушку, дедушку, брата, кузину. Чтобы не был одиноким ребёнком, как я. Чтобы у него была опора.

Но я не хочу снова чувствовать себя чужой. Не хочу возвращаться в роль девочки, которую терпят. Не хочу просыпаться по утрам и гадать: а не скажет ли мне сегодня Оксана какую-нибудь гадость?

— Я боюсь, — признаюсь я.

— Чего?

— Что ничего не изменилось. Что Оксана — это маска, а под ней всё та же злость. Что мы переедем в этот большой дом, а через месяц она начнёт свои игры. И я не выдержу этого снова. У меня теперь есть Егор. Я не имею права быть слабой.

— Ты не слабая, — Игорь сжимает мою руку. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

— Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя… уставшей.

Он кивает.

— Давай так, — говорит он. — Мы не говорим «нет» и не говорим «да». Мы просто смотрим. Если Виктор купит дом — посмотрим, в каком он состоянии. Если предложат переезжать — подумаем. Не сейчас. Сейчас у нас Егор маленький, у тебя музыка, у меня работа. Никто никуда не торопится.

— Ты прав.

— Я всегда прав, — он улыбается, целует меня в висок. — Запомни это.

На следующий день мне звонит Андрей, звукорежиссёр.

— Настя, — его голос звучит взволнованно, — ты сидишь?

— Сижу.

— Я отправил твои треки одному знакомому продюсеру. Он в шоке.

— В хорошем смысле?

— В отличном. Он хочет с тобой встретиться.

У меня сердце падает в пятки и обратно.

— Когда?

— Завтра в два. В его офисе в центре. Я пришлю адрес.

— Андрей… кто он?

— Филипп Ковалёв. Слышала такое имя?

Я молчу. Потому что Филипп Ковалёв — это человек, который продюсирует лучших композиторов современности. Это имя, которое знает вся музыкальная Москва. Это уровень, о котором я не смела мечтать.

— Настя, — говорит Андрей. — Ты здесь?

— Я здесь. Я просто… это слишком.

— Это не слишком. Это твой шанс. Не упусти его.

Я кладу трубку и смотрю на Игоря, который кормит Егора из бутылочки.

— Меня пригласил на встречу Филипп Ковалёв, — говорю я тупо.

Игорь перестаёт кормить.

— Кто это?

— Продюсер. Очень известный.

— Он хочет работать с тобой?

— Он хочет встретиться.

Игорь смотрит на меня долго, а потом улыбается — широко, по-настоящему, той улыбкой, от которой у меня всегда тает сердце.

— Я же говорил, — говорит он. — Ты талантлива.

— Это ещё ничего не значит.

— Значит. Это значит, что кто-то услышал твою музыку и захотел её услышать снова. А это — уже успех.

Я подхожу к нему, обнимаю, прижимаюсь к его груди. Егор между нами возмущённо пищит — ему мешают есть.

— Тише, маленький, — смеётся Игорь. — Твоя мама станет знаменитой.

— Я не хочу быть знаменитой, — шепчу я. — Я хочу, чтобы мою музыку слышали.

— Это одно и то же.

— Нет. Это разное.

Он целует меня в макушку.

— Ладно, философ. Сначала встреча. Потом разберёмся.

Я прихожу в офис Филиппа Ковалёва на следующий день ровно в два.

Огромное здание в центре, швейцар, мраморные полы, картины на стенах — настоящие, не репродукции. Я чувствую себя зайцем, который припрыгал на собрание львов. В моей чёрной водолазке и длинной юбке я выгляжу как учительница музыки из провинции.

Секретарша с идеальной укладкой провожает меня в кабинет. Я вхожу, замираю на пороге.

Филипп Ковалёв оказывается не похож на свои фото в интернете. Там он — представительный мужчина в дорогом костюме. Здесь — человек в свитере, с чашкой кофе, смотрит в монитор и что-то печатает.

— Настя? — он поднимает голову, жестом приглашает сесть. — Присаживайтесь. Кофе? Чай? Вода?

— Чай, пожалуйста.

Он нажимает кнопку на селекторе, что-то говорит секретарше, потом поворачивается ко мне.

— Слушайте, Настя, я не буду ходить вокруг да около. Ваши треки — нечто. Это не попса, не академизм, не джаз. Это что-то своё. Искреннее. Живое. Я редко такое слышу.

У меня перехватывает дыхание.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Я хочу предложить вам контракт. На запись альбома. Четыре трека, которые у вас есть, плюс шесть новых. Аранжировки — мои люди. Запись — лучшая студия в Москве. Продвижение — через мои каналы.

— И что я должна взамен?

Он усмехается.

— Умный вопрос. Ничего страшного. Вы сохраняете права на свою музыку. Я получаю процент с продаж и концертов. Стандартная схема. Я не грабитель, Настя. Я хочу, чтобы вы стали известной. Потому что ваша музыка этого заслуживает.

Секретарша приносит чай. Я сжимаю кружку, чтобы руки не дрожали.

— Мне нужно подумать, — говорю я.

— Конечно. Думайте. Но не долго. Я не люблю, когда таланты уходят к конкурентам.

Он протягивает визитку — белую, дорогую, с тиснением.

— Мой личный номер. Звоните, когда решите.

Я выхожу из офиса и минуту стою на улице, глядя в серое небо.

Снег.

Крупный, мокрый, он падает мне на лицо, тает на щеках, смешивается со слезами, которых я не замечаю.

Я плачу.

От счастья.

От страха.

От того, что кто-то поверил в мою музыку.

И от того, что этот кто-то — не Игорь, не мама, не тётя Нина, а чужой человек, которому нет дела до моих пелёнок и подгузников. Ему есть дело только до нот.

И это — самое настоящее признание.

Возвращаюсь домой, показываю Игорю визитку.

— Он предложил контракт, — говорю я.

Игорь берёт визитку, читает имя, возвращает мне.

— Ты согласилась?

— Сказала, что подумаю.

— О чём думать?

— Обо всём. О том, успею ли я писать музыку с Егором на руках. О том, потянем ли мы этот ритм. О том, что будет, если я провалюсь. О том, что будет, если у меня получится.

— Если у тебя получится — ты станешь известной. Будут деньги. Свобода. Возможность не работать в музыкальной школе за копейки. А заниматься тем, что ты любишь.

— Или я провалюсь, и все узнают, что я — никто.

Игорь подходит, берёт меня за плечи, смотрит в глаза.

— Ты не никто, Настя. Ты — мать моего сына. Ты — женщина, которую я люблю. Ты — музыкант, у которого внутри целая вселенная. Даже если этот контракт не сложится, ты не станешь никем. Ты останешься собой. А этого достаточно.

Я смотрю на него.

На его усталое лицо, на его добрые глаза, на его руки, которые держат меня так бережно, будто я из стекла.

— Почему ты всегда знаешь, что сказать?

— Потому что я тебя люблю, — он улыбается. — А любовь — это когда видишь человека настоящего. Не того, которым он стал, а того, которым он всегда был.

Я плачу снова.

Но теперь — от облегчения.

Я достаю телефон, набираю номер Филиппа Ковалёва.

— Алло, Филипп. Это Настя. Я согласна.

— Отлично, — говорит он. — Завтра в десять утра у меня в офисе. Жду.

Я кладу трубку и смотрю на Игоря.

Он улыбается.

— Ну вот, — говорит. — А ты боялась.