Глава 47. Неожиданный приезд

Через три дня после записи мне звонит Оксана.

Не пишет — звонит. Это важно, потому что Оксана не звонит. Оксана отправляет сообщения — сухие, по делу, без смайликов и восклицательных знаков. Звонок — это всегда что-то чрезвычайное. Или Вера заболела, или Виктор в больнице, или…

— Настя, — её голос дрожит, — ты можешь прийти?

— Что случилось?

— Олег приехал.

У меня сердце пропускает удар.

— Куда приехал?

— Ко мне. Стоит под дверью уже час. Я не открываю, но он не уходит. Я одна. Вера спит, я боюсь её будить. Отец с Валентиной и Павлом уехали на вашу квартиру. Я не знаю, что делать.

Я смотрю на часы. Половина первого дня. Игорь на смене, Егор только что заснул после кормления. Очень не хочется будить Егора. И будить его — значит разбудить дьявола. Младенец, которого разбудили за пять минут до окончания законного дневного сна — это биологическое оружие. Он будет орать так, что соседи вызовут полицию.

— Не открывай, — говорю я. — Я приду, как только Егор проснётся. Максимум через час-полтора.

— А если он начнёт ломиться?

— Вызови полицию.

— Настя…

— Вызови, Оксана. Серьёзно. Если он перейдёт к активным действиям — звони 112. Не геройствуй. Думай о Вере.

Она молчит. Слышно, как она дышит — часто, поверхностно, почти панически.

— Хорошо, — говорит наконец. — Жду.

Кладёт трубку.

Я сижу на диване, смотрю на Егора в кроватке-переноске, и во мне борются два чувства. Страх — за Оксану, за Веру, за то, что Олег может натворить. И злость — глухая, давняя, на того, кто разрушил мою жизнь, а теперь лезет в другую.

Олег.

Сколько я о нём не думала? Месяцы. После того как он уехал, после его письма с извинениями, после того как я выбросила все фотографии и заблокировала номер — я запретила себе о нём думать. Вычеркнула из памяти, как фальшивую ноту из партитуры.

Но вот он вернулся. И не ко мне — к Оксане. К их дочери.

И я чувствую… что?

Ревность? Нет, слава богу. Обиду? Немного. Но больше всего — усталость. Бесконечную, выматывающую усталость от того, что прошлое имеет привычку возвращаться, когда его совсем не ждёшь.

Егор просыпается через сорок минут. Я кормлю его, переодеваю, засовываю в слинг — он любит слинг, прижимается ко мне, затихает, слыша сердцебиение. И мы выходим.

Олег стоит под дверью Оксаниной квартиры.

Я узнаю его сразу — даже со спины, даже через год, даже после всего. Та же фигура, то же пальто (новое, дорогое, явно не российское), те же руки в карманах.

— Олег, — говорю я тихо.

Он оборачивается.

И замирает.

Смотрит на меня — на Егора в слинге, на моё лицо, на мои глаза — и я вижу в его взгляде всё. Удивление. Вину. Сожаление. И что-то ещё — ночь, которую мы не дожили, планы, которые разрушились, жизнь, которую он разрушил.

— Настя, — выдыхает он. — Ты… у тебя ребёнок.

— Да. Сын.

Олег кивает. Молчит. Смотрит на Егора, который завозился в слинге, высунул кулачок и что-то лопочет на своём, младенческом.

— Он похож на тебя, — говорит Олег.

— На нас обоих, — поправляю я. — На меня и на Игоря.

Олег отводит взгляд.

— Зачем ты пришёл, Олег?

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Так, как смотрел раньше — в первые месяцы наших отношений, когда я казалась ему идеальной. До того, как появилась Оксана.

— Я хочу увидеть дочь, — говорит он. — Веру. Мою дочь.

Я смотрю на него. На его лицо — красивое, холёное, с тенью щетины, которую он раньше не носил. Он похудел. Повзрослел. В глазах — не та наглая уверенность, которая была раньше, а что-то другое. Усталость. И вина. Настоящая, не наигранная.

— Ты имеешь право видеть Веру, — говорю я осторожно. — Но не сегодня. И не так.

— Как — «так»?

— Стоя под дверью, пока Оксана боится открыть. Она вызвала меня, потому что испугалась. Ты её напугал, Олег.

Он сглатывает.

— Я не хотел.

— А что ты хотел?

— Поговорить. Объясниться. Попросить прощения. Увидеть дочь.

В его голосе — боль. Настоящая, не притворная. И я знаю эту боль. Знаю, каково это — когда тебя не пускают к твоему ребёнку. Не дают участвовать в его жизни. Не считают достойным даже смотреть.

Но я также знаю, каково это — бояться мужчину, который стоит под дверью.

— У тебя не было бы проблем, — говорю я тихо, — если бы ты вёл себя иначе раньше.

Олег молчит.

— Я знаю, — говорит он наконец. — Я знаю, что виноват. Перед тобой. Перед Оксаной. Перед Верой. Перед всеми. Но я хочу исправиться.

— Исправляются делами, а не словами.

— Я готов делать дела.

— Тогда начни с того, что уйдёшь. Сегодня. Позвони Оксане завтра. Договорись о встрече в нейтральном месте. Без давления. Без угроз. Без всего того, чем вы занимались раньше.

Олег смотрит на меня — долго, пристально — и я вдруг понимаю, что он видит перед собой не ту Настю, которую предал. Ту — наивную, влюблённую, готовую на всё. А другую. Мать. Жену. Человека, который научился говорить «нет».

— Ты изменилась, — говорит он.

— Жизнь заставила.

— Я скучал по тебе.

Я усмехаюсь. Горько, жёстко, почти как Оксана.

— Не надо, Олег. Не надо сейчас этих игр. Не надо пытаться вернуть то, что ты сам сломал. У тебя есть дочь. Сосредоточься на ней.

Олег кивает, отступает на шаг.

— Ладно. Я уйду. Но я позвоню завтра.

— Позвони.

— И Настя… прости меня. За всё.

Я молчу.

Потому что прощать его или нет — не моя работа. Моя работа — быть здесь, быть сейчас, быть с теми, кто остался. С Игорем. С Егором. С мамой. Даже с Оксаной, как ни странно.

Олег уходит. Лифт закрывается за ним.

Я стою под дверью, прижимая к себе сына, и понимаю, что моё сердце не дрогнуло. Ни один мускул. Ни одна нота.

Он чужой.

Совсем.

Навсегда.

Звоню в дверь.

— Оксана, это я. Он ушёл. Открывай.

Дверь открывается. Я захожу в квартиру — и вижу Оксану, сидящую на корточках в прихожей, обхватившую себя руками. Она не плачет, но её трясёт.

— Вера? — спрашиваю я.

— Спит, — её голос глухой. — Я дала ей пустышку, включила белый шум, она вырубилась.

— Хорошо.

Я снимаю слинг, кладу Егора в переноску на полу — он уже заснул, убаюканный движением, и не просыпается, когда я его перекладываю. Глаза закрыты, кулачки сжаты, сопит — ровно, спокойно.

— Иди сюда, — говорю я Оксане. — Вставай.

— Не могу. Ноги не держат.

Я опускаюсь рядом с ней на корточки, беру её за руки. Ледяные. Дрожащие.

— Он ушёл, — повторяю я. — Ты в безопасности. Вера в безопасности. Всё хорошо.

— Я испугалась, — говорит Оксана, и в её голосе — то, чего я никогда не слышала. Слабость. Открытая, настоящая, без защиты. — Я стояла у двери, смотрела в глазок, а он стоял и смотрел на дверь. И я не могла пошевелиться. Как кролик перед удавом. Как тогда, когда мама умерла. Я просто замерла и не могла дышать.

Я сжимаю её руки крепче.

— Ты не одна. Я здесь.

— Зачем ты здесь? — Оксана поднимает на меня глаза, красные, опухшие. — Я разрушила твою жизнь. Я отбила у тебя парня. Я сделала тебе больно. Зачем ты пришла?

— Потому что ты позвала, — говорю я. — Потому что Вера здесь. Потому что я не хочу, чтобы ты проходила через ад в одиночку. Я знаю, каково это — быть одной. Я была одна. Я не хочу, чтобы ты тоже.

Оксана смотрит на меня долго — так, будто видит в первый раз.

— Ты странная, — говорит она.

— Знаю.

— Ненормальная.

— Знаю.

— Я бы на твоём месте не пришла.

— Ты не я.

Она вдруг смеётся — нервно, истерически, со слезами, которые всё-таки потекли по щекам.

— Нет, — говорит она. — Я не ты. Слава богу. Или к чёрту. Я не знаю уже.

Я обнимаю её.

Она не сопротивляется. Просто замирает, а потом — медленно, неуклюже — кладёт голову мне на плечо. И плачет. Молча, без звука, только плечи вздрагивают.

Я глажу её по спине, как гладила бы Егора, если бы он плакал ночью. И думаю о том, как странно устроена жизнь.

Два года назад эта женщина смеялась мне в лицо. Говорила, что я — тёплая, пресная, никому не нужная вода. Что меня никто никогда не полюбит по-настоящему. Что я слабая, жалкая, ничтожная.

А теперь я держу её в объятиях, пока она плачет.

Потому что я оказалась сильнее.

Не физически — нет. А чем-то другим. Тем, что внутри. Тем, что заставило меня встать, когда я упала. Улыбнуться, когда хотелось выть. И приехать, когда она позвала.

Прощение.

Наверное, это оно.

Через час Оксана успокаивается. Мы пьём чай на кухне — я смотрю за Егором, она приоткрывает дверь в детскую, проверяет Веру.

— Спит, — шепчет она. — Слава богу.

Садится напротив, сжимает кружку обеими руками.

— Что он сказал? — спрашивает.

— Кто?

— Олег. Ты с ним говорила.

— Да. Он сказал, что хочет увидеть Веру. Что ты его заблокировала. Что он готов делать дела, а не говорить слова.

Оксана усмехается.

— Красиво говорит.

— Всегда умел.

— И ты ему поверила?

Я пожимаю плечами.

— Это не моя вера. Это твоя. Тебе решать, пускать его или нет.

— А если я не хочу его пускать?

— Ты имеешь право.

— А если он будет требовать встреч через суд?

— Тогда найми хорошего адвоката. Виктор поможет. И я помогу, чем смогу.

Оксана смотрит на меня.

— Почему ты мне помогаешь? — спрашивает она снова. — Серьёзно. Я не понимаю. Нет, правда. Я была с тобой жестокой. Я хотела, чтобы ты страдала. Я завидовала твоему счастью, твоей матери, твоей музыке. И ты… ты просто берёшь и помогаешь. Как будто ничего не было.

Я медлю.

Потому что ответ сложный. И я не уверена, что смогу объяснить его так, чтобы она поняла.

— Я не забыла, — говорю я наконец. — Я помню каждую твою улыбку, когда мне было больно. Помню, как ты ходила перед Олегом в коротких ночнушках. Помню, как ты предложила мне деньги, чтобы я уехала. Я всё помню.

— Тогда зачем?

— Потому что я устала быть жертвой, Оксана. Быть жертвой — это роль. Это маска. А я хочу быть человеком. А человек — это тот, кто может прощать. Не забывать, но прощать. И не ждать, пока другой станет идеальным. А помогать ему, потому что ты сама когда-то нуждалась в помощи.

Оксана молчит.

Долго.

Так долго, что я успеваю допить чай и подумать, что она сейчас встанет и уйдёт. Не выдерживает. Не принимает.

Но она не уходит.

— Ты права, — говорит она тихо. — Я была злой. Не потому, что я злая по природе. А потому, что… мама умерла. Мне было двенадцать. И я осталась одна с отцом, который не умел говорить о чувствах. И я решила, что мир — это война. И если я не буду атаковать первой, меня убьют. Но это не так, да?

— Нет, — говорю я. — Мир — это музыка. Иногда громкая, иногда тихая. Иногда фальшивая, иногда настоящая. Но она не убивает. Она лечит.

Оксана кивает.

— Ты говоришь как твоя мама.

— Она меня научила.

— Она хорошая, — Оксана смотрит в окно, за которым темнеет осенний вечер. — Твоя мама. Я была к ней жестока, а она не отвечала. Просто смотрела с грустью. И уходила. А теперь у неё мой брат, Павел. И мой отец счастлив. А я… я просто наблюдаю со стороны.

— Тебя никто не выгоняет на сторону, — говорю я. — Ты сама там стоишь.

Оксана оборачивается.

— Ты предлагаешь мне вернуться в семью?

— Я предлагаю тебе перестать быть врагом. Семья — это не только кровь. Это выбор. Ты можешь выбрать нас. Или нет. Но дверь открыта. Мама никогда не закрывала её перед тобой.

Оксана отводит взгляд.

— Я подумаю, — говорит она.

— Это всё, о чём я прошу.

Домой я возвращаюсь поздно. Игорь уже вернулся со смены, уставший, пропахший дымом, но живой. Он забрал Егора из переноски, укачал, уложил. Сейчас сидит на диване, смотрит какой-то сериал без звука, просто чтобы картинка двигалась.

— Как там? — спрашивает.

— Сложно, — я сажусь рядом, кладу голову ему на плечо. — Олег приезжал. Хочет увидеть Веру. Оксана испугалась.

— Ты с ним говорила?

— Да. На лестнице.

— Как ты?

— Нормально. Уже не болит.

Игорь гладит меня по голове.

Я закрываю глаза.

— Игорь, — шепчу я, — ты веришь, что люди могут меняться?

Он молчит.

— Может, — говорит наконец. — Но не потому, что кто-то их попросил. А потому, что они сами захотели. Оксана хочет. Я вижу.

— И я.

Мы сидим так долго — в тишине, в темноте, только свет телевизора мелькает по стенам. Я чувствую его дыхание, его пульс, его тепло. Мою безопасность.

В соседней комнате спит Егор.

А здесь, в этой маленькой квартире, живёт любовь. Не та, о которой пишут в романах. Не та, которая всегда громкая и страстная. А та, которая встаёт ночью к ребёнку. Которая молча наливает чай. Которая говорит «я рядом», когда страшно.

Я засыпаю на плече у Игоря.

В последний раз перед сном я думаю о музыке.

Той, которую мы записали с Оксаной. Которая теперь существует независимо от меня. Которая будет жить своей жизнью.