Глава 46. Первая попытка

В половине десятого я стою перед зеркалом в прихожей и смотрю на себя — чужую, непривычную, наспех собранную.

Водолазка чёрная, старая, но чистая. Юбка длинная, серая, почти до пола. Волосы стянуты в низкий хвост — чтобы не лезли в лицо, не отвлекали. Под глазами круги, которые никакой консилер не спрячет, но хотя бы не синие, а скорее серые. Усталость.

Но в груди — огонь.

Не тот, дикий, который был, когда я узнала об измене. И, слава богу, не тот, растерянный, который полз по венам после разрыва. Другой. Горячий, но управляемый. Тот, который зажигал во мне выпускной концерт. Тот, который горел в грозу, когда я играла для Игоря.

— Как я выгляжу? — спрашиваю я у зеркала.

Зеркало молчит.

— Как музыкант, — отвечает Игорь из кухни. Он уже накормил Егора, переодел, укачал, и теперь мальчик лежит в кресле-кенгуру, пускает пузыри и смотрит на папу с обожанием, какое бывает только у младенцев к тем, кто пахнет молоком и безопасностью. — Ты выглядишь как музыкант, который идёт записывать свою музыку.

— Это комплимент?

— Это факт.

Я выдыхаю.

Подхожу к Егору, наклоняюсь, целую в лоб. Он пахнет смесью — Игорь дал ему бутылочку, потому что я сцедилась с вечера — и этим особенным запахом, который я не могу описать словами. Запахом моего сына.

— Мама вернётся, — шепчу я ему в макушку. — Мама просто сыграет несколько нот, хорошо?

Егор моргает. Кажется, соглашается.

— Настя, — Игорь подходит сзади, обнимает за талию. — Всё будет хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты талантлива. Потому что ты этого достойна. И потому что я люблю тебя. А это, между прочим, неплохой фундамент для вселенной.

Я смеюсь. Сквозь слёзы, которые никак не хотят уходить.

— Ты философ.

— Нет, я пожарный. Но иногда мы тоже думаем.

Он провожает меня до лифта.

Двери закрываются, и я остаюсь одна в тесной кабинке, пахнущей чужими духами и кошачьей мятой (у кого-то на пятом этаже явно проблемы с воспитанием питомца).

Студия на другой стороне города.

Я еду на метро, потому что так быстрее — и дешевле. В наушниках тишина — я специально не включаю музыку. Боюсь, что услышу чужое, и оно засорит моё. То, что внутри. То, что я везу с собой в четырёх коротких записях на телефоне.

Пересадка на кольцевую. Эскалатор. Поток людей, который несёт меня, как щепку.

Я думаю о том, какой была два года назад.

Два года назад я верила Олегу. Думала, что любовь — это громко, страстно, на грани. Что счастье нужно выгрызать зубами.

Как я ошибалась.

Любовь — это Игорь, который встаёт со мной ночью, даже когда утром на смену. Любовь — это он, который говорит «мы найдём деньги» на мою запись, хотя сам работает в МЧС за не самые большие деньги. Любовь — это тишина на кухне, когда мы устали оба, но никто не хочет уходить спать первым.

Я выхожу на своей станции.

Смотрю в навигатор — ещё семь минут пешком.

Улица серая, октябрьская, листья шуршат под ногами. Дома старые, с облупившейся краской, но в одном из них — на втором этаже, с вывеской «Акустик Рекордс» — меня ждёт Андрей Владимирович.

Дверь тяжёлая, металлическая. Домофон не работает, я прохожу через арку и поднимаюсь по скрипучей лестнице.

Студия маленькая.

Очень маленькая.

Комната в бывшей коммуналке — звукоизоляция из яичных лотков на стенах, старый компьютер, мониторы, пара микрофонов на стойках. И в углу — рояль.

Чёрный. Немецкий. Настроенный.

Я замираю на пороге.

— Настя? — из-за пульта выходит мужчина. Лет сорока, лысеющий, в очках, с бородкой, которую явно давно не трогали ножницы. Свитер с оленями — потому что октябрь, а кто-то уже готовится к Новому году. — Андрей. Приятно познакомиться. Нина Федоровна мне всё уши прожужжала.

— Здравствуйте, — мой голос звучит пискляво, незнакомо. — Спасибо, что согласились.

— Я не согласился пока. Я сначала послушаю. А потом решу.

Жёстко. По-деловому. Без скидок на «подругу тёти Нины».

Мне это нравится.

— Давайте, — говорю я.

Андрей кивает, садится за пульт, пододвигает к себе клавиатуру.

— Скидывай записи.

У меня телефон уже в руке. Провод. Адаптер. Перекидываю четыре файла — коротких, шершавых, записанных на диктофон в тишине квартиры, пока Егор спал.

Андрей открывает первый.

Тишина. Шипение записи.

А потом — мелодия.

Моя.

Та самая, колыбельная, которую я сочинила в грозу.

Она звучит через студийные мониторы — странно, непривычно, громко. Слышны все огрехи — фальшивые ноты здесь, неровный ритм там. Но Андрей слушает внимательно, не перебивая, не комментируя.

Первый трек заканчивается. Пауза.

Второй. Третий. Четвёртый.

Он молчит. Щёлкает мышью, открывает что-то на экране, смотрит на графики, которые я не понимаю.

Я стою посреди студии, сжимая руки в замок, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

— Садись, — говорит он наконец.

Я сажусь на стул рядом с пультом.

— Настя, — Андрей поворачивается ко мне, снимает очки, протирает их краем свитера. — Нина Федоровна сказала, что ты талантлива. Она не преувеличила. Но есть проблема.

— Какая? — мой голос дрожит.

— Твои записи — дерьмо. Прости за прямоту.

— …Что?

— Запись на телефон, в необработанной комнате, с кучей лишних шумов — это не то, что можно выкладывать в люди. Ты играешь хорошо. Даже очень. Но качество звука убивает всё.

У меня земля уходит из-под ног.

— То есть… ничего не выйдет?

— Я этого не говорил. Я сказал, что записи — дерьмо. Не твоя музыка. Твоя музыка — живая. И её нужно записывать правильно. С нормальными микрофонами. В нормальной акустике. И желательно — с нормальным пианистом.

— Но я же сама играю…

— Я знаю. Но поверь моему опыту: когда ты и играешь, и переживаешь за качество записи, у тебя не получается ни того, ни другого. Найми пианиста. Или научись делегировать второе.

Я молчу.

В голове шум.

— Дайте мне неделю, — говорю я неожиданно даже для самой себя.

— Чего?

— Неделю. Я найду пианиста. Или сыграю сама так, что вы не пожалеете.

Андрей смотрит на меня долго — так, будто сканирует.

— Ладно, — говорит он. — Через неделю, в это же время. Приходишь и играешь. Прямо здесь. Без записей. Без телефона. Только ты и рояль. И я запишу тебя. Если я услышу то, что услышал в этих дерьмовых записях — мы работаем. Если нет — разойдёмся друзьями.

— Идёт.

Я протягиваю руку.

Он пожимает — крепко, по-мужски.

— И Настя, — говорит на прощание. — Ты готовила эти треки, сидя на кухне, да?

— Откуда…

— Слышно кастрюли. В следующий раз убери их в шкаф.

Я выхожу из студии и минуту стою на лестнице, прижавшись лбом к холодной стене.

Кастрюли.

Чёрт.

Домой я возвращаюсь в половине второго.

Егор спит — Игорь уложил его в коляске на балконе (застеклённом, тёплом, с открытой форточкой — свежий воздух полезен). Сам сидит на кухне, пьёт чай и читает с телефона какую-то статью.

— Ну как? — спрашивает, поднимая голову.

— Всё сложно, — я падаю на стул, кладу голову на руки.

— Рассказывай.

Я рассказываю — про Андрея, про дерьмовые записи, про кастрюли, про неделю на пересдачу.

Игорь слушает молча. Чай остывает в кружке.

— И что ты хочешь делать? — спрашивает он.

— Я не знаю.

— Пианист. Ты знаешь кого-то, кто мог бы сыграть твою музыку?

— Нет. Все мои знакомые пианисты — или учатся, или преподают. У них нет времени на авантюры.

— А ты сама справишься?

— За неделю записать четыре трека с нуля, играя и следя за качеством? Не уверена. Андрей прав: это две разные задачи.

— Тогда найди кого-то.

— Легко сказать.

Игорь встаёт, подходит ко мне, встаёт за спиной, массирует плечи.

— Насть, — говорит он тихо. — Ты умеешь просить о помощи. Я знаю, что ты ненавидишь это. Но иногда просить — не слабость. Это умение. И ты сама меня этому научила.

Я закрываю глаза.

— Оксана, — выдыхаю я.

— Что?

— Оксана играет на фортепиано. Мама говорила. Она училась в музыкалке, пока мать не умерла. У неё есть техника. Живая, не замусоленная. И ей сейчас нужно занятие — она сидит дома с Верой, сходит с ума от одиночества.

— Ты хочешь предложить ей сыграть твою музыку?

— Нет. Я хочу предложить ей сыграть нашу музыку. Если она согласится — это будет… я не знаю. Мост. Между нами. После всего.

Игорь молчит долго.

— Позвони ей, — говорит наконец. — Худшего, что может случиться — она пошлёт тебя. Но ты и не такое переживала.

Звоню Оксане в тот же вечер.

Егор уснул, Игорь ушёл в душ, я сижу на балконе, смотрю на засыпающий город и набираю номер.

Гудки.

Три. Пять. Восемь.

— Настя? — голос Оксаны звучит удивлённо и настороженно. — Ты чего? С Егором всё в порядке?

— С Егором всё хорошо. Я по другому вопросу.

— Какому?

Я закрываю глаза. Вдыхаю. Выдыхаю.

— Ты играешь на фортепиано?

Молчание.

— Раньше играла, — отвечает Оксана тихо. — Лет десять назад. Мама умерла, и я бросила.

— Пальцы помнят?

— Наверное.

— Я хочу, чтобы ты сыграла мою музыку. В студии. Через пять дней.

Длинная пауза.

— Ты с ума сошла? — Оксана не повышает голос, но в нём появляются стальные нотки. — Ты предлагаешь мне — мне! — играть твои песни? После всего, что было?

— Я предлагаю тебе выйти из дома, — жёстко говорю я. — Отвлечься от Веры, от мыслей об Олеге, от этого дерьмового чувства, что ты никому не нужна. Потому что я знаю это чувство. Я жила с ним, когда ты отбила у меня парня. И оно убивает. А музыка лечит.

Оксана молчит.

Я слышу её дыхание.

— Ты невыносима, — говорит она.

— Я знаю.

— Твоя мама тоже такая.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я знаю.

— Когда и где?

Я открываю глаза.

Смотрю на ночное небо — пустое, чёрное, без звёзд. Октябрь в Москве.

— В четверг, одиннадцать утра. Я пришлю адрес. Приходи с нотами — я распечатаю, привезу с собой.

— Я не играла десять лет, Настя.

— У тебя есть пять дней.

— Этого мало.

— А у меня нет других вариантов. Или ты, или никто.

Оксана смеётся — горько, надтреснуто.

— Ты всегда была идиоткой.

— Знаю.

— Ладно. Я попробую.

Она кладёт трубку.

Я сижу на балконе ещё полчаса — мёрзну, но не ухожу. Внутри что-то происходит. Что-то важное.

Игорь выходит из душа, закутанный в полотенце.

— Ну?

— Она согласилась.

— Охренеть.

— Вот и я о том же.

Следующие пять дней превращаются в ад.

Я распечатываю ноты — четыре пьесы, моих, родных, выстраданных.

Она выглядит ужасно.

Под глазами круги, синие, как синяки. Волосы некрашеные, отросшие, зачесаны в хвост. Вера на руках — девочка плачет, капризничает, не хочет лежать в коляске, только на руках, только вертикально и с танцами.

— Давай я подержу, — предлагаю я.

Оксана смотрит на меня враждебно.

— Ты её уронишь.

— Я мать. Я умею держать детей.

— Егор спокойный. Вера — нет.

— Всё равно давай.

Я беру Веру на руки. Девочка затихает на секунду — смотрит на меня огромными Оксаниными глазами — и снова заливается плачем.

— Ой-ёй-ёй, — говорю я. — Что ж ты, маленькая, такая неугомонная?

— Олег, — бросает Оксана. — Она вся в него. Ни минуты покоя.

Мы сидим в кафе час. Я укачиваю Веру и листаю ноты, Оксана пьёт кофе и смотрит в одну точку.

— Ты сыграешь? — спрашиваю я.

— Дома. На твоем рояле.

— Оно настроено?

— Вряд ли.

— Я пришлю настройщика. За мой счёт.

Оксана поднимает на меня глаза.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не была серьёзнее.

Она отводит взгляд.

— Ты не должна мне помогать.

— Я помогаю не тебе. Я помогаю музыке.

— Врёшь.

— Может быть. Но ноты, Оксана. Играй. Они стоят того.

Оксана забирает ноты, молча кивает и уходит.

Я смотрю ей вслед. Вера на руках уже не плачет — устала, заснула с открытым ртом, в слюнях.

— Растёшь, маленькая, — шепчу я. — И, надеюсь, будешь счастливее нас с мамой.

Четверг наступает внезапно — как всегда бывает с важными днями.

Я не сплю с трёх ночи. Кормлю Егора, качаю, перекладываю в кроватку. Он просыпается снова в пять. Я снова кормлю, снова качаю, но заснуть уже не могу — лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и перебираю в голове ноты.

Что, если Оксана не придёт?

Что, если придёт, но не сможет играть?

Что, если сможет, но Андрей скажет, что всё равно дерьмо?

Что, если я зря потратила деньги (Игорь всё-таки снял со сберкнижки, мы отложили на запись почти сорок тысяч — огромная сумма для нас, почти две его зарплаты)?

В семь я встаю.

В восемь кормлю Егора в последний раз перед уходом.

В девять прощаюсь с Игорем — он берёт сына, целует меня в лоб.

— Она придёт, — говорит он. — Оксана придёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она не хочет быть злодейкой в твоей истории. А это — шанс. Для вас обеих.

В десять я уже в студии.

Андрей встретил меня молча, кивнул, указал на рояль.

— Настраивал вчера, — сказал. — Инструмент хороший.

Я сажусь за инструмент, пробую клавиши. Пальцы помнят — то же немецкое пианино, та же механика. Только теперь я не одна.

В десять сорок пять стучится Оксана.

Она пришла.

Без Веры — оставила с отцом. Сама — в чёрном платье, с нотной папкой под мышкой, с бледным лицом, но глаза горят. Не так, как раньше — не злобой, не завистью. Иначе. Надеждой. Страхом.

— Ты пришла, — говорю я.

— Ты же позвала, — отвечает она, и в голосе нет колкости.

— Вы знакомы? — Андрей смотрит на нас поверх очков.

— Сводные сёстры, — говорю я.

— Бывшие враги, — поправляет Оксана.

Андрей усмехается.

— В искусстве это часто бывает. Ладно, девушки. Время — деньги. Давайте репетировать.

Оксана садится за рояль.

Я стою рядом, смотрю на её пальцы — длинные, тонкие, с коротко стрижеными ногтями. Материнские руки.

— С чего начнём? — спрашивает она.

— Первая пьеса. Колыбельная.

Оксана кивает, смотрит в ноты. Кладет руки на клавиши. Замирает.

Молчание.

Очень долгое молчание.

— Я не могу, — шепчет она.

— Можешь, — говорю я твёрдо.

Оксана закрывает глаза. Делает вдох. Выдох.

Играет.

Первый аккорд выходит грязным, второй — лучше. К середине первой фразы она уже вспоминает — не головой, нет, телом. Пальцы бегут по клавишам, неровно, но с чувством, с тем самым, что вложено в ноты.

У меня перехватывает дыхание.

— Чище, — бросает Андрей из-за пульта. — Восьмые ноты грязные. Соберись.

Оксана играет снова. И снова. И снова.

Она злится — на Андрея, на меня, на себя. Но не бросает.

Через час первая пьеса готова.

— Записываем? — спрашиваю я.

— Записываем, — кивает Андрей.

Оксана играет. В этот раз — чисто. Почти без ошибок. И когда последний аккорд затихает, в комнате тишина.

Андрей молчит. Пересматривает запись. Щёлкает мышью.

— Приемлемо, — говорит он. — Следующую.

У меня слёзы наворачиваются.

Оксана смотрит на меня, и в её глазах — благодарность. Такая, которую нельзя выразить словами. Которую можно только сыграть.

Четыре часа, четыре пьесы.

Оксана играет, Андрей записывает, я стою рядом и слушаю, как моя музыка оживает.

Не на телефоне, не на кухне среди кастрюль. А здесь, в студии, через чужие пальцы, через чужую боль, через чужую ненависть, которая за десять лет превратилась во что-то другое. Не в любовь — рано. Но в уважение. Понимание. Что-то общее.

Когда всё заканчивается, Оксана встаёт из-за рояля и говорит:

— Насть, я устала.

— Я знаю.

— Я домой.

— Я вызову такси.

Она не спорит. Стоит у двери, натягивает пальто — не по погоде тонкое.

— Спасибо, — говорит она, глядя в пол.

— За что?

— Что поверила. Что позвала. Что не бросила в тот день, когда я предложила тебе сделку.

— Я зла не помню, Оксана. Слишком тяжело.

Она кивает.

И уходит.

Андрей смотрит на меня вопросительно.

— Она играет с душой, — говорит он. — Это редкость.

— Она играет с болью, — поправляю я. — Это другое.

— Может быть. Сведение будет готово через неделю. Я скину тебе файлы.

— Спасибо.

Он машет рукой.

— Скажи спасибо Нине Федоровне. Это она привела тебя.

Я выхожу из студии, спускаюсь по скрипучей лестнице, выхожу на улицу — и там, под серым октябрьским небом, позволяю себе заплакать.

От облегчения.

От усталости.

От того, что музыка, которую я так долго прятала, наконец-то записана.

И от того, что Оксана — бывшая соперница, бывшая врагиня, бывшая «злодейка» моей истории — сыграла её так, как я сама не смогла бы.

Слишком лично. Слишком близко. Слишком больно.

А музыка, как оказалось, любит боль.

Дома меня ждёт Игорь с Егором.

— Получилось? — спрашивает он.

— Получилось, — я падаю на диван, забираю у него сына. — Устала.

— Ты молодец.

— Это Оксана молодец. Она играла. Четыре часа. И не бросила.

Игорь садится рядом, обнимает за плечи.

— Ты её спасла, — говорит он.

— От чего?

— От одиночества. От чувства, что она никому не нужна. Ты знаешь, каково это. Ты помогла ей.

Я молчу.

Потому что он прав.

И потому что это странно — помогать той, кто когда-то разрушила твою жизнь. Но, наверное, это и есть прощение. Не когда ты забываешь боль. А когда ты перестаёшь умножать её на ноль в чужих глазах.

Егор просыпается, таращит глаза, улыбается мне беззубой улыбкой.

— И ты молодец, — шепчу я ему. — И ты.

А через неделю Андрей присылает файлы.

Я открываю их на компьютере, надеваю наушники, сажусь в кресло и закрываю глаза.

Моя музыка.

Звучит.

Чисто. Пронзительно. Настояще.

И я вдруг понимаю, что всё, что было — измена, боль, отчаяние, бессонные ночи, слёзы, страх — всё это стало этими нотами. Каждая фальшивая нота моей жизни превратилась в настоящую.

Нужно было пережить их все, чтобы услышать эту.

Я пересылаю файлы маме. И Кате. И тёте Нине.

Мама отвечает через минуту:

«Плачу. Настя, это самое красивое, что я слышала».

Катя:

«Офигеть, Ты гений! Оксана это играет?! Охренеть».

Тётя Нина не пишет. Она звонит.

— Ты сделала это, девочка, — говорит её скрипучий голос. — Ты выпустила свою музыку в мир.

— Ещё не выпустила, — смеюсь я. — Это только демо.

— Это не демо. Это начало. Настоящее начало.

Я не спорю.

Потому что чувствую то же самое.

Внутри, где-то глубоко, за пелёнками и подгузниками, за ночными кормлениями и бесконечной усталостью, прорастает что-то новое. Росток. Зелёный, живучий.

Музыкант не умирает в матери.

Он просто ждёт.

И я дождалась.