Глава 24

– А кольцо есть? – разрывает тишину чей-то истерический смешок.

– Есть, – уверенно заявляет Монгоров. – Но у нас в клинике запрет на украшения. Надеюсь, все помнят, – припечатывает собравшихся строгим взглядом.

– Да, конечно, – раздаются неуверенные голоса. Никто не поздравляет. Все сидят ошарашенные. А какая-то девушка, сидящая неподалеку от двери, демонстративно встает и уходит.

А потом возвращается с заявлением на увольнение.

– Подпишите, Павел Александрович, – протягивает белый листок главному врачу.

– С удовольствием, Виолетта Ильинична, – широким росчерком выводит резолюцию Монгоров и добавляет холодно. – Можете не отрабатывать две недели. Бухгалтерия сегодня даст расчет. Поэтому не задерживаю, – добавляет холодно и резко.

Вижу, как девушка тушуется. Видимо , добивалась другого эффекта. Но просчиталась. Зря. С Монгоровым наверняка такие номера не проходят. Его же видно. Злой, колючий.

– Спасибо, – чуть не плача, кивает она и выходит быстро из кабинета.

А у меня зреют вопросики к моему «мужу». Выходит, дело не в Бразилии, а вот в этой конкретной мадам, лишенной логики.

– Ладно, продолжим, – сварливо заявляет Монгоров. – Похоже, мы с Ирадой поздравлений от вас не дождемся. Поэтому приступим сразу к делу, – поднимает он руку, останавливая дежурные пожелания счастья и любви. – Раз Литвинова нас покидает, на ее ставку идет Ирада Романовна, – добавляет безапелляционным тоном. Рада, вся нагрузка к тебе переходит. Там три палаты и человек десять амбулаторных. Но я помогу, пока впишешься в процесс.

– Да, хорошо, – киваю, ловя на себе настороженные и недовольные взгляды. Люди на первый взгляд все милые и добрые. А вот встретили меня в штыки. Вероятно, у Монгорова с Литвиновой был роман. И все ждали, когда они поженятся. Но тут Павел Александрович технично ввел меня. Как пешку на игровую доску.

«Вы еще про сорок процентов не знаете!» – усмехаюсь мысленно. Честно говоря, чужие взгляды и мнения меня давно перестали интересовать. Другое дело, свои проблемы. Что там Роберт рассказал отцу, и почему тот разозлился?

Хороший вопрос. Но кажется, я на него никогда не получу ответа.

Упершись взглядом в книжный шкаф, снова думаю о Роберте. Почему он так поступил со мной? Что я ему сделала?

Бесцельно рассматриваю разноцветные корешки серьезных научных изданий и размышляю. Встретиться бы с Робертом… Поговорить.

«Нет! Это опасно!» – вопит чуйка, а на шею мне ложатся чужие мужские пальцы.

– О чем мечтаешь, Рада? – улыбается мне Монгоров.

Вздрагиваю, возвращаясь в реальность.

– Нет, ни о чем. Слушаю тебя, – отвечаю поспешно, будто меня застали на месте преступления. Сейчас последует вопрос «Что я сказал, повтори!», а я понятия не имею.

– Тогда переходим к разбору полетов. То есть наших дорогих пациентов. Рада, забирай истории болезни Литвиновой. И сразу входи в курс. Времени у нас на раскачку нет.

– Да, конечно, – подхватываю папки, которые мне передает сидящая рядом женщина. Пролистываю на ходу. Вот это я попала!

Но планерка проходит гладко. А за ней и обход.

– Все. Нам пора, – кладет мне руку на талию Монгоров. – Собираемся, Рада. Нас в ЗАГСе ждут. И контракт уже подготовлен. Рома его одобрил.

– Хорошо, – киваю я. Лично у меня нет никакого желания вчитываться в мудреные юридические термины и сквозь сложные предложения пробираться к истине. Папа одобрил, и ладно. Мне с Монгоровым не жить. Детей не крестить.

Он, конечно, прошаренный жук, но с папой моим точно конфликтовать не будет. И меня эта сделка устраивает.

– Тогда едем, – Монгоров берет меня под локоток на виду у персонала. – Сегодня нас уже не ждите, – помогает мне надеть пальто и церемонно выводит из клиники. – Первый тайм мы почти отыграли, – напевает, щелкая брелоком.

Усаживает меня в Гелендваген, припаркованный рядом с крыльцом, и добавляет хмуро.

– С народом не заигрывай, но и не тушуйся. Съедят, на хрен, – выруливает он на тихую улочку. – Сразу покажи характер. Ты же Ромина дочка, – добавляет он со вздохом. – Надеюсь на тебя, детка. В склоки я обычно не лезу. Поэтому поставь себя сразу. Иначе заклюют наши курицы ощипанные.

Так и подмывает спросить про Виолетту Литвинову, но я сдерживаюсь. Не мое это дело. Ох, не мое. Спросить можно. И наверняка Монгоров ответит, но потом и мне придется рассказывать о Щербетове. А это больно. Очень больно.

«Прекрати. Все хорошо. Ты ушла от него», – увещевает меня здравый смысл. Но все равно душу рвет на части. И так хочется увидеть Роберта. Хоть одним глазком посмотреть.

«Хорошо, что я фотки в инсте не удалила », – думаю, выходя из машины.

«Вечером посмотрю», – поднимаясь по лестнице, представляю, как останусь одна.

И только когда из-за высоких дубовых дверей выходит строгая дама в красном платье, перевожу взгляд на Монгорова.

– Давайте паспорта, – серьезно говорит дама и, взяв наши документы, величественно удаляется.

– Не бойся, – подмигивает мне Монгоров и роняет довольно. – Ты мне сегодня очень помогла.

– Избавиться от Литвиновой? – приподнимаю бровь.

– Можно и так сказать, – морщит нос шеф. – Она зарвалась, понимаешь.

– Она на что-то надеялась, – замечаю тихо. – Мне ее жалко, Павел Александрович.

– Тс-с, – мотает он головой. Нависая надо мной, прижимает палец к губам. – Никакого официоза, Рада Романовна. Паша, Павел, Павка. Как душе угодно.

Душе угодно повернуть время вспять. На два года назад. Попасть бы в тот день, когда мне прислали клубнику. Выкинуть ее в мусорное ведро, а через два дня родить здорового ребенка. Жить с мужем. И не догадываться даже о тени предательства. Не думать постоянно, в чем моя вина. Не страдать.

– Душно тут. Тебе не плохо? – спохватывается Монгоров.

– Нет, все хорошо, – вымученно улыбаюсь я. Держусь из последних сил, как стойкий оловянный солдатик, к ногам которого уже подобралось пламя.

Но у меня хватило сил удрать. Теперь забыть бы Роберта и начать жизнь с чистого листа.

– Поздравляю! – выдает нам в коридоре паспорта официальная женщина. – В пятый кабинет зайдите, распишитесь в книге, – просит она.

А я растерянно гляжу на нового мужа. Так быстро? Никаких напутствий и вальса Мендельсона?

В первый раз все было иначе.

Платье из элитного бутика, туфли Маноло Бланик, белый лимузин, выездная церемония и закрытый от посторонних отель, куда съехались на выходные наши гости. А потом медовый месяц и небольшое поместье в Тоскане. Мы качались с Робертом на качелях, вкладывали в рот друг другу крупные черные виноградины и весело смеялись. А по ночам, потные и счастливые, не могли оторваться друг от друга.

Тогда мне казалось, была настоящая жизнь. Душа пела и все вокруг кружилось и сверкало от яркого счастья. А сейчас больше похоже на суррогат.