Глава 44

Наташа

Я проснулась посреди ночи от острого желания съесть что-нибудь эдакого. Клубники в соленой карамели, к примеру. Ничего экзотического вроде понюхать подвал или селедку с медом. Ну и что, что не сезон? В «Азбуке вкуса» точно есть. Правда, доставку в два часа ночи не оформить, а хочется прямо сейчас.

Я встала и подошла к окну. В соседнем доме было темно. Все спали. Только пара-тройка окон тускло светились в холодной мартовской ночи. Совсем немного и придет настоящая весна, теплая и душистая. Рука легла на живот – пятнадцать недель, теперь он не такой уж плоский. Беременность протекала нормально, не идеально, но легче, чем с Евой. Всего один раз попадала в больницу. Хотя еще ходить прилично.

– Не разбудила?

Я позвонила Роме. Он, как и обещал, не давил на меня, как на женщину, но, как мать своих детей, опекал. Прямо как дотошная бабуля. Ну или моя мама. Она тоже как наседка носилась со мной, словно я до сих пор яйцо.

– Наташ? Случилось что-то? Тебе плохо?

– Нет, не плохо. Не спится. Тебе тоже?

– Я работаю. А что?

– Клубники хочу. В карамели. Соленой.

– В два часа ночи?

– Ага.

– Десять минут.

– Серьезно?

Это нереально.

– Я подготовленный.

– Тогда жду… С клубникой.

Ева спала в детской. Я тихо завозилась на кухне, включая свет и разбираясь с чайником. Села за стол и задумалась. Ночью это легко, ничего не отвлекало. Между мной и мужем сейчас максимально странные отношения. Наверное, так у всех людей, которые одновременно ждут ребенка, любят друг друга и разводятся. Рома очень заботлив и внимателен, помогал максимально, а с учетом его графика – просто фантастически! И никакой тактильности. Естественно, я, привыкшая к его страстным выпадам, очень тосковала. Да и гормоны требовали свою порцию эндорфинов.

Я помнила, что сама просила дать мне время. Между нами до сих пор слишком много вопросов и страхов, но моя душа искала именно его в темноте. С завязанными глазами, среди миллионов прохожих безошибочно находила одного единственного. Рому. Я стала просыпаться ночью и шарить рукой по кровати. Я стала ранима и пуглива. Мне хотелось безопасности и надежности. Крепких объятий и теплых губ на моей макушке. Новая жизнь внутри делала нас, женщин, одновременно очень сильными и очень слабыми. Мы готовы были разорвать любого за свое, родное и плакали от банальной трогательной сцены в рекламе.

Рома, Рома, Роман – мужчина всей моей жизни…

Я вздохнула и заварила чай с бергамотом, любимый. Почти четыре месяца как моя жизнь изменилась. Начиная от расставания с мужем заканчивая беременностью. Тоже от мужа. Мы пока ничего не решили. Поставили наши отношения на паузу, сосредоточившись на родительстве.

Родители. С моими проблем не было. Отчим радовался, словно ему еще внуков перепадет. Мама стойко принимала, что ее дочь, возможно, будет разведенной матерью двоих детей. Почему-то она, такая непримиримая к изменникам, Демьянова жалела. Думаю, это на фоне Глеба. У них с Таисией совсем плохо стало.

Свекровь приехала ко мне через несколько дней после семейного совета. Она очень радовалась, когда узнала, что скоро будет прибавление. Она просила прощения. И за себя, и за сына. Считала, что это они с Андреем Ивановичем виноваты. Да, это так. Но не передо мной. Перед Ромой. Наш брак треснул не из-за кого-то со стороны. В этом виноват конкретный человек, и этот человек свою вину признавал. Демьянов ни разу не обвинил родителей в своей подлости или эту овечку с невинными глазами. Только себя.

Я не добивала Марию Алексеевну. Ей и так досталось. Но и не пыталась Рому склонить к миру, каким бы сильным ни было мое влияние. Он постоянно говорил, что ради меня все сделает. Но это должно быть его решением. И только его.

Я задала свекрови всего два вопроса: как она смогла простить мужа? И что чувствует, глядя на Ивана? Я лично не испытывала негатива – ребенок как ребенок. Возможно, потому что он не сын моего мужа. Или потому, что Рома сдержал слово и его матери больше не было в нашей жизни. Больше месяца о ней никто не слышал. Он ничего не рассказывал, сухо объявил, что решил проблему. Я не интересовалась подробностями. Рому знала прекрасно, поэтому уверена, что никакого криминала, а в остальном – без разницы, где Лазарева сейчас.

Иван для меня просто маленький человек, которого жизнь начала испытывать очень рано. Без лишних восторгов, но неприятия не было. Да и виделись мы всего пару раз. Мария Алексеевна после всего настояла присматривать за мальчиком, пока он не пойдет в частную школу. Почему? Зачем? Наказывает себя? Искупать вину? Или от чистого сердца?

Я знала, что она предложит свою кандидатуру, еще до того, как объявила сыновьям. Мы побеседовали в детской. Мария Алексеевна спросила моего разрешения. Она хотела убедиться, не обидит ли меня этим. Что не отниму у нее Еву. У меня таких мыслей не было. Я вообще была растеряна в тот день. Сейчас, анализируя, могу сказать, что мне ровно. Меня волновала моя жизнь, мои дети и муж. Мой и не мой одновременно. Мы еще не чужие, но уже не муж и жена. Странно это.

Ответы были болезненны для свекрови. Травмирующий опыт. Да, мне было жаль женщину. Не мать, которая позволила так пройтись по родному ребенку, а именно женщину.

– Наташа, ты ведь любила мужчину. Знаешь, что это такое. Я тоже. Всегда уверенной в Андрее была. И ты знаешь, как больно бывает разочаровываться. Но твой мужчина оступился, совершил подлость и раскаялся, а мой нет. Андрей другим стал. Его словно подменили. Он начал бояться изменений, которые приносит старость. Мне на них указывал. Обижал этим. Очень. Я начала подозревать, что кто-то появился, но что эта девушка сына…

Мария Алексеевна замолчала на мгновение, губы побелели, идеальный маникюр в кровь.

– Он винился. Во всем признался. Клялся-божился. Просил Ромке не говорить. Его сын. Его гордость! – горько улыбнулась. – Мы после той подлости не спали вместе. Мне стало плевать, где он удовлетворял свои потребности. Был ли верен, как обещал или нет. Я думала эта мерзавка больше не появится, поэтому предала сына. Своего первенца. Не стала разбивать святую веру в надежного отца. Я не простила Андрея, но я любила того, человека, каким он был много лет. Я на кладбище именно к нему хожу. С ним говорю, а не с тем подлецом, каким сделал его возраст. Я забыла того Андрея. Мой Андрей так бы не поступил! Его я защищала, когда молчала. Только его.

– Мария Алексеевна… – я подала ей стакан с водой.

– Ты только на Ромку не примеряй образ отца. Мол, так же поступит. Никто не может знать наперед. Тут только надееться, верить и любить. – свекровь вздохнула тяжело. – А мальчик… Пусть будет мне напоминанием, что произошло со всеми детьми из-за моего молчания.

– Стоит ли себя мучить? – я не понимала, для чего эти жертвы? Кому лучше станет? Разве мальчику хорошо будет в качестве своеобразной «кары»? Если я чего-то не могла, то заявляла об этом прямо. Нести крест – это вообще не мое.

– Нет, я не страдаю. Это обдуманное и взвешенное решение. Мальчику не повезло с родителями… И не только этому… – замолчала, шумно сглатывая. Да, тяжело осознавать, что ты не лучшая в мире для своих детей. Мама априори самая-самая, но иногда и она падала с пьедестала. – Пусть хотя бы Ване повезет с семьей. Я вырастила достойных сыновей. Ване есть, с кого брать пример.

Телефон просигналил сообщением, вырывая из раздумий. Рома не стал стучать, чтобы не разбудить ненароком Еву.

– Доставка особенных хотелок, – усмехнулся, поставив пакет на стол. Клубника и банка с карамельным топпингом.

Демьянов для глубокой ночи выглядел бодрым, веселым, красивым. Взъерошенный и небритый. В джинсах, футболке и кожаной куртке… С крепкой задницей, широкой спиной и мощной грудью. С темной порослью волос, уходившей под ремень… Я не видела, но хорошо помнила. Внутри забурлило напряжение, низ живота потянуло темным и томным. Я же соленой клубники хотела?

– Вкусно?

– Ага, – пробурчала, отворачиваясь. – Спасибо, рыцарь Ромео. – нет, мне нужно знать! – Ром, – резко повернулась, – перепады настроения – наше все, – тебя реально нравятся такие, м? Девы в беде, невинные и ранимые. – Я состроила ему глазки и кукольно хлопнула ресницами.

Демьянов скинул куртку, о стойку облокотился, меня смотрел с интересом. Словно решал.

– Нет, – покачал головой, – не нравятся. Мне другие нравятся… – и медленно ко мне двинулся.

Я в отличие от него была в скромной сорочке и наспех наброшенном халате. Рома потянул пояс, развел полы, на грудь мою голодными глазами посмотрел.

– Мне такие нравятся. Никаких дев в беде.

– Ты изменил мне именно с ней. Именно с такой… – произнесла шепотом.

– Я не могу объяснить рационально, – произнес хрипло. – С фактами и причинами. Большинство мужиков не могут. Я сразу понял, что натворил. Осознал все. Мне это не нужно. Я не хочу других женщин, только тебя. Да, я малодушно затолкал это вглубь памяти. Чтобы не пикнуло ничего. И совесть с чувством вины туда же. Потому что боялся потерять. Знал, ты почувствуешь мою вину.

– А если тебя снова накроет? – спросила тихо. Да, мне хотелось разобраться! Понять! Поверить… Я ведь люблю его. Так люблю.

– Я знаю, родная, как тяжело поверить, что такого не повторится. – Рома порывисто притянул меня к себе, шумно воздух возле моих волос втянул, обнял руками мое лицо и в глаза пристально взглянул. – Я люблю тебя, Княжна. Все сделаю ради тебя и наших детей, милая. Только дай шанс рядом быть.

Халат перламутровым маревом окутал ноги. Горячие ладони скользили по спине, ожоги оставляли через гладкий шелк. Я уплывала, не могла думать связно. Хотела близости, силы, терпкой страсти, порочной любви. Никаких мыслей, только сладостный хмель.

– Мне нужна только ты. Громкая, – он рывком стянул футболку. – Сильная, – сорвал с меня сорочку. – Страстная, – посадил меня на стол и губами сосок поймал. Я застонала. Грудь такой чувствительной стала. Мне всегда казалось, что заниматься любовью в моем положении – особая форма близости и самое утонченное из удовольствий: тела и души. Мужчина нежен, но вынужденно, через алую пелену страсти. Как Рома сейчас.

Прохладное дерево погладило спину. Я застонала, когда крепкие ладони легли на груди, а язык спустился к животу, в таком положении он отчетливо выпирал. Маленький, но уже заметный. Рома обласкал его: поцелуями осыпал, невесомыми узорами разрисовал.

– Наташка, я так люблю тебя…

Он спустился к лобку и через шелк кусать и посасывать начал. Возбуждение яркой молнией ударило, и я выгнулась, бедра подняла, позволяя снять с меня белье. Я хотела секса. Я хотела мужчину. Я хотела мужа.

– Твои трусики с кинофестиваля у меня, – услышала сквозь туманную дымку.

Я открыла глаза, в его посмотрела: темно-серые, как снежная туча, тяжелые, гипнотические.

– И что ты с ними делаешь?

– Тебе лучше не знать.

– Тогда разденься, – тихо попросила. Я хочу видеть, как он меня хочет. Что умрет, если не получит. Сама руку между ног запустила и по складкам пробежалась, влагу собрала и демонстративно облизнула пальцы.

Рома шумно сглотнул и сжал тугую головку. Я сквозь ресницы видела, как член разрывало от желания. Но Рома сдерживался, а в глазах страдание от неудовлетворенности.

– Наташ, а нам можно?

Боялся навредить.

– Можно.

– Дашь? – и развел мне колени, набухший клитор головкой погладил. Мне это нужно не меньше, чем ему.

– Демьянов, вставляй уже! Не могу больше.

Если я не получил член и оргазм, то умру. Я, кажется, вошла в фазу: хочу трахаться, как похотливая крольчиха. Беременная похотливая крольчиха.

И мы трахались. На столе, у стены, на кровати. Сзади, сверху, сбоку. Я брата в рот и с распущенной сладостью позволяла вылизывать себя. Мной владела легкая эйфория и порочная вседозволенность. И ясность. Поразительно ясность. Я прекрасно сознавала, что делала. Что между нами происходило. Утром, наверное, нужно будет что-то сказать. А ночью… Остаток ночи мы не тратили на разговоры.

– Папа!

Меня просто выдернуло из сна. Ева в пижаме, а Бэби в слюнях прыгнули на кровать. Я натянула повыше одеяло. Мы заснули голыми и ни о каком душе речь не шла…

– Папаська, мы будем сегодня иглать!

Дочка прыгала на Роме, а он, судя по лицу, еще не проснулся. По мне тоже словно каток проехался. Или танк. Демьянов со своей ретивостью.

– Ева, ты ходила на горшок?

– Да. И вылила дазе.

Я закатила глаза. Значит, возле унитаза лужа.

– Ева, иди на кухню, найди вкусненькое.

Нам нужно как-то одеться, не светя причиндалами – это к Роме относилось.

Когда «дети» убежали ломать и крушить, я набралась смелости и прямо посмотрела на мужа.

– Рома, я сказать хотела…

Он в охапку схватил меня вместе с одеялами и сжал в объятиях. Поцеловал в губы, запекшиеся от вчерашнего безумия.

– Я все понял, Наташ. Я буду ждать, сколько нужно, – затем поднялся. Как Аполлон. Идеальная форма и никаких покровов.

– Моя одежда на кухне осталась…

– Прикройся! – кинула скомканную простынь, услышав приближающийся лай и топот. Сначала появилась Бэби, а за ней прошествовала Ева. В трусах Ромы, естественно. Я закрыла лицо руками. Хорошо, что не на голове…

Когда дома стало тихо и спокойно, я приняла душ, поменяла постельное белье и собралась на встречу с подругами. Конец месяца, нужно подбить итоги и подготовить отчетность. За финансы отвечала Мила, но и мы тоже вникали. Чтобы дебет с кредитом сходился.

Сегодня было солнечно, но все еще морозно. Снег сошел и было достаточно сухо. Я надела замшевые сапожки, обтягивающие брюки укороченное пальто – пока я могла себе это позволить. Невооруженным взглядом и не подумаешь, что в положении.

У подъезда стоял черный «БМВ». Я узнала его. Караулил меня, что ли?

– Наташа, здравствуй, – опустилось водительское стекло. – Мы можем поговорить?

– О чем? – я не хотела.

Глеб вышел и открыл передо мной пассажирскую дверь.

– Это серьезно.

Я не стала садиться. Пусть здесь говорит.

– Я развожусь, Наташа.

– И? – сложила руки на груди. – Меня должно волновать это?

– Я знаю, что ты обо мне думаешь. Я не был образцовым человеком, мужчиной, мужем. Черт, Наташ, мне сорок пять, и я хочу пожить для себя.

Я вздернула бровь. До сих пор не понимаю, от меня что нужно? Неужели считал, что должна от радости на задних лапках скакать?

– И для тебя.

– Для меня не нужно, – возразила спокойно. – А в остальном – удачи.

Я попыталась обойти его, но Глеб не дал.

– Я знаю, что ты беременна, и я буду счастлив быть с тобой, растит этого ребенка и Еву.

Я мысленно закатила глаза. Иногда казалось, что люди вокруг умалишенные.

– У моих детей есть отец, – членораздельно и четко произнесла. – А ты своих расти.

Трое сыновей, младшему только десять, а он жизнь новую начать решил. В таком случае на Тибет, в монахи. Просвещаться!

– Неужели простила его? Думаешь, все? Исправился? Нет, Наташа. Эта дорожка скользкая. Раз на нее стал, больше не сойдешь.

– Вижу, – и на него самого кивнула.

– Я изменял жене, а не тебе. А Роман тебе. Это важно. Я люблю тебя. Я смогу сделать тебя счастливой. Дай мне шанс доказать, что смогу. Тогда я напугал тебя…

Почему-то вспомнил свое скотское поведение десять лет назад.

– Но я много лет доказывал, что не обижу. Даже муж твой не догадался о моих чувствах.

– Глеб, – нетерпеливо прервала, – оставь меня. Живи, как хочешь, но обо мне забудь.

– Наташа, я люблю тебя.

– А я люблю Рому! – Все, разговор исчерпал себя.

Глеб как-то нехорошо улыбнулся. Пугающе.

– Зря. Больно будет разочаровываться. Я знаю, о чем говорю Наталья.

Я не стала дальше слушать, а Глеб удерживать. Не нравился мне последний намек. Нужно с Ромой поговорить.