Глава 18

Полина.

Мои руки так дрожат, что дуло ходит ходуном.

Олег, вытаращив на меня огромные глаза, медленно поднимается с пола. Вытягивает ладонь вперёд.

— Детка, брось каку. Тебе это не надо.

— Надо. Я не хочу быть твоей зверушкой!

— Успокойся, детка, успокойся. Ты же понимаешь, что я сильней тебя?

— Теперь сила на моей стороне.

Олег широко улыбается. Из прокушенной губы на подбородок стекает капелька крови.

— Ты не выстрелишь.

— Хочешь проверить?

— Ты не выстрелишь, Поля. А знаешь, почему? Потому что ты слабачка.

Сжимаю крепче пальцы на рукояти пистолета.

Я боюсь. До ужаса боюсь.

Как самого выстрела, так и последствий, с которыми мне предстоит жить.

Но если так надо, чтобы спастись, то я…

— Она не выстрелит, — раздаётся от черного входа знакомый голос.

Костя медленно заходит в гостиную, окидывает взглядом сервированный стол, Олега и меня с пистолетом. Морщится недовольно.

В руках у Кости тоже оружие.

— Она не выстрелит, потому что я не позволю ей взять на себя такой грех. А вот мне терять нечего, Олег. Я выстрелю.

Олег медленно разворачивается к Косте.

Хрипло смеётся.

— Чёрт. Вычислил меня всё-таки, да?

— А ты сомневался?

— Честно признаться, да.

— Полина, иди ко мне, — взмахивает Костя свободной рукой. — Иди.

Но я стою неподвижно, потому что выбирая из них двоих, я предпочитаю… Выбрать себя.

Я не хочу к Косте.

Какой смысл?

— Поля, девочка моя! — Торопливо заходит в столовую Николай, убирая пистолет в кобуру. — Всё хорошо, я здесь.

Он раскидывает руки, и я срываюсь с места, врезаясь в его грудь.

Слёзы неконтролируемым потоком струятся по щекам.

— Всё хорошо, всё хорошо… — успокаивая, шепчет Николай, баюкая меня в своих объятиях.

— Кость, а девчонка твоя к тебе не хочет, — кривит губы в ухмылке Олег. — Я же говорил, что она…

Костя, со звериным рыком, подкидывает пистолет в воздухе, ловит его за дуло и со всего маху залепляет рукояткой Олега в лицо.

Тот падает на пол и остаётся лежать неподвижно.

— Запарил, — закатывает глаза Костя.

Подходит к нам.

Жмусь к Николаю, ища защиты и поддержки.

— Полин, нам нужно поговорить.

— Спасибо, что спас, но разговаривать с тобой мне не о чем. Нику я тебе не отдам. Можешь хоть во все суды мира обратиться.

— Полина, выслушай его, — мягко подталкивает меня в сторону Барсова Николай. — Вам есть, что обсудить.

Пялюсь на него непонимающе, как на предателя.

— Я… Я не понимаю… Вы теперь заодно, да? Поверить не могу! А Антонина знает?

Николай поджимает губы и выходит молча.

Остаюсь с Костей наедине. Если не считать Олега, лежащего в отключке.

Я пытаюсь заглушить грохот сердца, который мешает адекватно соображать.

Все внутри меня переворачивается. Не знаю, что чувствую: злость, облегчение или полную утрату всякой уверенности в том, что вообще можно в чем-то быть уверенным. Он стоит напротив, и его взгляд — тяжелый, непроницаемый.

Костя начинает говорить первым, и его голос кажется чужим, отстраненным.

— Полина, я знаю, ты считаешь меня чудовищем.

Мои губы сжимаются. Как он смеет говорить это?

Его слова, будто отголоски того, что я пыталась вытравить из памяти, снова вернулись. И теперь они стоят передо мной, живые и яркие.

— А разве нет? Ты собирался отобрать у меня дочь.

Он вздыхает, и в его взгляде мелькает какая-то неуловимая боль, словно его задевает каждое слово.

— Это неправда, — медленно. — Я не собирался. Я говорил не о тебе.

Я резко поднимаю глаза, встречая его взгляд.

— Ну да, конечно. Ты говорил о другой твоей жене, у которой ты собирался отобрать ребёнка, — скидываю с себя остатки спокойствия. — О ком тогда ты говорил, если не обо мне?

— О сестре.

Я почти не слышу его. Моё тело словно отключается, и я не знаю, как реагировать. Тихо смеюсь, глухо и горько.

— Не нужно вешать мне лапшу на уши. Я не поверю в это. Я не знаю ни о какой твоей сестре, а мы были женаты год. И всех твоих родственников я помню поимённо!

Костя мрачно качает головой.

— Я о ней никогда не упоминал, — его лицо не выражает ничего. Пауза затягивается, и я начинаю чувствовать, как моё сердце замедляет ход. — Скажем так, она не самая любимая моя сестра. У нас один отец, но разные матери. И Настя пошла по кривой дорожке. После нашей свадьбы я запретил ей появляться в нашем доме, если там ты. Она приходилась лишь тогда, когда ты отсутствовала. Приходила за деньгами.

Не верю собственным ушам. Мои губы слегка приоткрываются, пытаясь что-то сказать, но не произносят ни звука.

— Почему? Что за глупости? — Невозможно понять, что именно меня сейчас так поражает. Я знала его, но вот это… Это вне всякого понимания.

— Не знаю, — шепчет. — Мне было стыдно. Стыдно за неё, за себя. Я ничего не мог с ней сделать. Ведь она младше, может быть, нуждалась в моей помощи. А я тогда был слишком занят своей жизнью и выбирал откупаться, лишь бы не вдаваться в её проблемы.

— И при чем здесь какой-то ребёнок?

— Настя забеременела, и я решил, что у ребёнка воспитывать она не будет. Потому что ничему хорошему она его не научит. О истории с Настей знал Олег. Он подстроил всё так, чтобы ты услышала только ту часть разговора, которая вынудила бы тебя уйти. И я думаю, что что-то пошло не по плану Олега. Скорее всего, он надеялся, что ты обратишься за помощью к нему, но…

— Но я сбежала, — голос мой отдается боем барабанов в ушах.

— И забрала мою дочь. Я правда не хотел тебе навредить.

Я не могу удержать себя. Мой голос ломается, горячие слёзы подкатывают.

— Почему я должна тебе верить? — спрашиваю, чувствуя, как это словно накапливается внутри меня, заполняя грудь тяжёлым грузом. — Ты же меня предал. Ты вцепился в мою жизнь, в мою дочь, как в какую-то игрушку. Я сбежала, а теперь ты мне говоришь… Это всё... Это бред. Столько времени прошло. Почему я должна верить?

Он делает несколько шагов ко мне, нерешительных и медленных.

— Потому что, если ты вернёшься домой, ты увидишь всё сама, — он задерживает взгляд на мне, и я чувствую, как его слова пробивают ту оболочку, в которую я себя завернула. — Мишка, сын Насти, живет со мной. Если надо, мы можем съездить к Насте. Она сейчас проходит реабилитацию, лечится от наркозависимости. И я надеюсь, что смогу сделать из неё человека.

Мои глаза закрываются. Слёзы чертят по щекам влажные дорожки.

Это больно.

Мне кажется, я сломала всё, что было между нами. Я сломала его, и, возможно, себя.

— Я сломала… — шепчу. — Я всё сломала.

Костя аккуратно обнимает меня.

Мне так не хватало этих объятий, тепла этих рук...

Но не могу.

Если всё это правда, как я смогу простить себя?

— Ничего, — говорит Костя тихо. — Мы починим. Всё починим. Если ты дашь мне шанс на это, то я всё исправлю. Просто будь со мной, моя девочка. Не беги больше. И я докажу, что мне можно верить.

Отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Нет, ты не одна виновата во всём. Видимо, я был недостаточно открыт с тобой, раз ты вообще допустила мысль о том, что я могу пойти на такую подлость и лишить тебя ребёнка. Я боялся. Наш брак был фиктивным. И я всё время переживал, что я навязанный муж, что ты не любишь меня. Поэтому я осторожно подходил к тебе, очень медленно. И… Это моя ошибка тоже.

Он кажется таким сильным и таким сломленным одновременно. Смотрит на меня, и в его глазах читается неподдельная тоска, такая тяжёлая, что мне кажется, что я погружаюсь в неё целиком.

— Костя, ты сможешь простить меня за то, что я сделала?

— Только если ты вернёшься домой и пообещаешь мне, что будешь мне доверять, — говорит Костя.

Я закрываю глаза, уютно устраиваясь щекой на его груди.

— Обещаю.

И кажется, что с этими словами что-то действительно начинает меняться.