Глава 22

Звонкий смех сына перекрывает гул беседы посетителей поблизости от меня, когда он вместе с Артёмом в очередной раз съезжает со «штормовой горки» – самой крутого по спуску аттракциона местного заведения. Расположившись в одном из шезлонгов около волнового бассейна, я не перестаю любоваться на улыбки самых близких и родных мужчин в моей жизни, сияющие на их лицах. Хотя сердце всё равно предательски сжимается, так и напоминая мне, что видимый образ безмятежной радости вокруг нас – всего лишь иллюзия. И совсем скоро она растает. А вот то, что останется потом… даже предполагать страшно. Но, чем больше времени я провожу в одиночестве, наблюдая за ними, тем всё больше и больше хочется верить, что в конечном итоге всё будет хорошо. Ведь Рупасов же обещал, что мы начнём всё заново и оставим прошлое – в прошлом, справимся с тем, что было, и не будем зацикливаться на плохом. Остаётся только надеяться, что он сдержит своё обещание… Как только Артём покидает Матвея, оставив его упражняться на территории импровизированных джунглей, являющихся зоной для самостоятельной деятельности детей, и возвращается ко мне, тут же намереваюсь покончить с этой неопределённостью. – Что мы здесь делаем? – интересуюсь сходу. Получаю от Рупасова очередной снисходительный взгляд. И очень стараюсь концентрироваться на теме разговора, а не на том насколько же манят прикоснуться капельки воды, стекающие по его мускулистому обнажённому торсу. – То есть ты реально не слышала, когда пацан жаловался на то, что твоя свекровь ему в воду залазить не давала, хотя там, где они отдыхали, было несколько водоёмов, в которых купались все, но только не они? – отвечает вопросом на вопрос Артём. На мгновение становится стыдно. И правда ведь не слышала. Но потом вспоминаю, что моя интерпретация вопроса намного шире, нежели озвучивание видимого повода, по которому мы сюда приезжаем, поэтому демонстративно усмехаюсь в неверии и скрещиваю руки на груди, приподнимая бровь в ожидании большего, чем он говорит. Надо же как-то подвести разговор к основной теме, которая в скором времени разъест меня изнутри, если мы не обсудим. – Что, считаешь я не способен проявить участие к жизни мальчика? – невозмутимо добавляет Рупасов. – Ему захотелось искупаться, а я всего лишь выполнил желание. Что тут такого сверхъестественного, Жень? То, что я могла бы предположить или соотнести к его поведению, давно не сходится с реальностью, поэтому предпочитаю промолчать по этому поводу, немного меняя тему, раз уж с этой стороны зайти не получается. – Договаривались же сначала к Роме заехать, обсудить возможность того, чтобы мы с Матвеем вернулись в дом матери, а уже потом импровизировать, как тебе больше нравится… – проговариваю с укором. Вот только мужчину и это нисколько не пронимает. – Как видишь, планам свойственно меняться, – безразлично пожимает плечами он. К нам подходит молодая девушка в цветастой униформе из разряда местного обслуживающего персонала. В её руках заказанные нами немного ранее напитки и сахарная вата, которую захотелось сыну, поэтому приходится сделать временную паузу. Артём отворачивается от меня, наблюдая за тем, как Матвей, также заметивший принесённое, вылазит из воды и направляется в нашу сторону. – Кроме того, в дом твоей матери, а ещё лучше – сразу в мою квартиру, вы поедете в любом случае, прямо отсюда. И мнение федерального судьи меня больше не интересует, – дополняет он, как только девушка покидает нас. – Как только твой Агеев станет доступен, сообщишь ему по телефону. А если не можешь – сам скажу. Да твою ж мать!!! – Ты не прав, – возражаю мягко. – И вообще: нам поговорить сначала надо кое о чём… – дополняю, но не договариваю. Матвей подходит к шезлонгам и приходится умолкнуть. – Да, ты права, Жень. Позже обязательно поговорим, – всё же отвечает Артём. На его лице расплывается радостная улыбка. Он больше не смотрит на меня. Только на Матвея. И столько искреннего тепла светится в синих глазах, что моё сердце в который раз болезненно сжимается. Больно. Очень больно. И, в скором времени, не мне одной так будет. – О чём это вы поговорите? – незамедлительно интересуется сын. Семилетка переводит заинтересованный взгляд то на меня, то на Артёма. Но, если я в растерянности молчу, не зная, что сказать, то вот Рупасов сохраняет былую невозмутимость и дальше. – А это наш с твоей мамой давний большой секрет, – заговорщицким шёпотом сообщает он, склонившись к мальчику ближе. – Даже твоему папе знать не положено. Оказывается, твоя мама не любит сахарную вату! Матвей неопределённо хмыкает и смотрит на Артёма… с восхищением? – Она просто не пробовала, – гордо задирает подбородок сын. – Но мы её заставим! Серый взор пристально прищуривается, смерив меня с ног до головы в явной задумке исполнить обещанное, на что Рупасов благодушно улыбается и треплет Матвея по мокрым волосам. Временная пауза, исполненная идиллией безмятежности, отвлекает моё внимание, поэтому не сразу реагирую, когда Артём вооружается кусочком сладости, которую я с детства терпеть не могу, и бесцеремонно запихивает мне в рот! Мне только и остаётся, что проглотить продукт из растопленного сахара, а вместе с ним и кучу ругательств преимущественно матерного характера, так и просящихся наружу. – Вкусно же? – задорно подмигивает Артём. Обращается ко мне, но продолжает следить боковым зрением за реакцией Матвея, пока тот подленько хихикает, абсолютно не задетый таким обращением со мной. – Да ну вас, – бурчу невнятно. Беру стакан с минералкой и отодвигаюсь от них подальше, на что оба мои мужчины снова смеются. Спустя пару минут сладкая вата окончательно уничтожена, но уже без моего участия, а Матвей с разбегу ныряет в бассейн, возвращаясь к своим развлечениям. – Он очень хорошо плавает, – роняет задумчиво ему вслед Артём. Мужчина растягивается на шезлонге, запустив пальцы во влажные волосы и прикрывает глаза. Понятия не имею, как давно он спал, но залёгшие тени вокруг его глаз заставляют чувствовать вину за то, что являюсь причиной этого изнурения. – Да, Костя его учил чуть ли не с младенчества, – отзываюсь негромко с улыбкой, через паузу добавив: – Тебе бы отдохнуть. Устал ведь. Уголок его губ приподнимается в лёгкой полуулыбке, но в итоге Рупасов отрицательно качает головой. И тут же резко меняет тему разговора: – Ты сказала, он в следующем году только в школу пойдёт. Зачем ты соврала, Жень? Тяжело вздыхаю, думая о том, что «позже обязательно поговорим» – наступает гораздо раньше, чем я рассчитываю. Ну и ладно. Чего тянуть-то?! И без того ситуация напоминает трагикомедию на грани абсурда. – Да, сказала, – отзываюсь односложно. Вроде и сама собиралась объясниться, но в горле пересыхает, а слова будто застревают в разуме, не желая быть озвученными. Всё-таки, несмотря на мою надежду, что Артём всё поймёт и примет, страх потерять мужчину – гораздо сильней. – И? – хмурится Рупасов. Мужской взгляд буквально вонзается в меня, прошивая насквозь требовательным ожиданием ответа. А ещё в нём читается обвинение. Будто я и в самом деле обманываю его. В какой-то степени так и есть. Ведь молчание иногда тоже можно приравнять к подобному. В случае со мной – так точно. – Я не соврала тебе о школе, если ты об этом. Матвей и правда пойдёт в первый класс только в следующем году. По медицинским показаниям, – отвечаю, как можно ровнее и спокойнее. Хотя дрожит не только мой голос. Пальцы судорогой сводит, а меня всю буквально выворачивает наизнанку от ощущения того, как смотрит Рупасов. – По медицинским показаниям? – мрачнеет в одно мгновение Артём. Обсуждать здоровье сына в данный момент я точно не намерена, тем более, что опасений по этому поводу больше нет, но всё равно вынуждена ответить. – Матвей родился недоношенным. Из-за этого были некоторые проблемы. Но сейчас всё хорошо. Лечащий врач порекомендовал избегать чрезвычайных физических нагрузок, вот Рома и решил, что со школой стоит пока повременить, – проговариваю как можно более обобщённо. – Так что здесь нет ничего катастрофического. Вопреки последним словам, лицо Рупасова мрачнеет ещё больше. – И всё-таки? – не унимается он. Мой телефон, лежащий на краю столика, начинает вибрировать, а через мгновение заливается мелодией входящего звонка. Это и спасает от дальнейших разъяснений, которые Артёма, по большей части, и не касаются вовсе. – Привет, Ром, – беру трубку без промедления. Чем заслуживаю хмурый взгляд мужчины, сидящего рядом, а также далёкую от доброты улыбку, так и обещающую, что полученный мною перерыв в разговоре вряд ли спасёт и поможет в конечном счёте. – Привет, – отвечает муж, тут же переходя к насущному: – Извини, только сеть ловить начала, раньше не получилось позвонить. У вас всё в порядке? – звучит больше в риторическом ключе, потому что ответа абонент не ждёт, продолжая на своей волне: – Долго вы ещё в этом аквапарке будете? Наверное, я должна удивиться тому, откуда ему известно наше местонахождение, но ввиду недавних обстоятельств и приставленной за мной негласной слежке, заметить которую мне так и не удаётся… устала я удивляться сегодня. – Недолго, – отзываюсь с усмешкой. – А сам ты долго ещё? Вроде как встретиться собирались… – не договариваю, предоставив ему возможность определить последующие варианты развития событий. – Потому и звоню. Тебе придётся вернуться обратно. Вместе с Матвеем, – тяжело вздыхая, произносит Агеев-старший. – Сегодня я не смогу приехать. А Костя приедет ещё не скоро, насколько я успел понять. Так что пусть твоё сопровождение тебя на место вернёт – откуда взял, в общем, – заканчивает в неприкрытой издёвке. Хочется съязвить о том, что трасса – не самое подходящее место для семилетнего мальчика, но эту информацию оставляю при себе, решая не накалять обстановку ещё больше, чем уже есть. – Ладно, поняла, – отзываюсь нейтрально. Хотя всё внутри так и негодует против подобного. Вообще не уверена, что Артём захочет вести меня и Матвея хоть куда-то после того, чём-либо подобном, как и просить вообще, если бы не было веских причин, потому и соглашаюсь без лишних слов. – Матери позвони, она волнуется, – добавляю поспешно. В ответ муж скептично хмыкает. – Ладно. Позже ещё тебе наберу, как будет возможность, – явно прощается он. – Хорошо, – говорю, но на том конце связи меня уже не слушают. Агеев вешает трубку. Как же меня бесит эта его привычка! – Вот видишь, и объясняться не пришлось, – тут же отпускает едкий комментарий Рупасов, явно расслышав каждое слово состоявшейся беседы. Он вновь беззаботно улыбается, да и вообще всем своим видом демонстрирует спокойствие. Что выбешивает ещё больше! Особенно, если учесть, что ни одного вопроса – почему всё именно так, от него не следует. В общем, зародившаяся во мне злость только растёт и крепнет. Но это даже хорошо, потому что она гасит все былые страхи и опасения. И, раз уж так… – Матвей – не твой сын, Артём, – проговариваю сходу, игнорируя его предыдущее высказывание. – Что бы ты не решил из-за того, что ему семь – это не так. Ты ошибаешься. На несколько секунд воцаряется обоюдное молчание. И если я просто-напросто даю Рупасову возможность осмыслить сказанное мною последним, то он – явно пытается подобрать подходящие слова. Артём резко выпрямляет спину, пристально вглядываясь в моё лицо в явном желании распознать, почему я снова его обманываю. Но я не обманываю. И он тоже это в какой-то степени осознаёт, пусть и не до конца, сомнений полно, я их вижу. А лицо самого мужчины моментально каменеет. Взгляд синих глаз смотрит с непониманием и неверием. Чёрт, он ведь и правда решает, что Матвей – его! Сердце в который раз предательски сжимается, но смягчать ни эту, ни встречную в находящемся напротив боль я не намерена. Раз уж начинаю, так до конца пойду. Мы оба это всё заслуживаем с лихвой… – Что ты сказала? – едва слышно произносит Артём. Столько растерянности слышится в его голосе, что в какой-то мере мне впору ненавидеть себя. Но потом я вспоминаю, чья на самом деле тут вина, поэтому повторяюсь без зазрения совести: – Матвей – сын Романа Агеева. Не твой. Если бы было возможно убить словами, наверное, я сейчас сделала бы именно это. Никогда в жизни не видела столько мучительной тоски и болезненной безысходности в бездонном омуте синих глаз моего самого первого в жизни мужчины. – То есть как? – до сих пор не верит мне Рупасов. Тяжело вздыхаю, попутно отмечая, что Матвей всё ещё занят водным аттракционом, а значит точно не услышит дальнейшего. – Если так принципиально, могу показать тебе свидетельство о рождении, – проговариваю твёрдо, глядя прямо в глаза мужчине, хотя на самом деле, больше всего на свете хочется смотреть куда угодно, но только не на то, как расходится на части его сердце. – Матвей родился в то время, когда у меня должна была пойти тринадцатая неделя беременности, соответственно, он никак не может быть твоим сыном. Не я его родила. Другая женщина. Она умерла при родах. В том же роддоме, где я была, когда… – запинаюсь, не в силах договорить. Сколь бы решительности не было во мне, она тает в одно мгновение – быстро и безвозвратно, стоит только подойти к теме о собственном ребёнке. – Не ты родила? – повторяет за мной бестолково Артём. Вопреки тону, в синих глазах эмоции мелькают с такой скоростью, что я и не успеваю распознать их все. – Не я, – подтверждаю, кивая. Вот теперь я вижу в нём то самое чувство, которое очень знакомо. Вспыхнувшую неприкрытую ярость, смешанную с чистейшей ненавистью, целиком и полностью посвящённую мне одной. Если бы она тоже была способна убить… То я давно мертва. – Другая, да? – вкрадчиво уточняет мужчина. Он поднимается с места и мне приходится повторить за ним. – Да, – киваю снова. Шагаю ему навстречу, намереваясь взять его за руку, хоть как-нибудь успокоить и объяснить, почему всё так выходит, но Рупасов отшатывается, не позволяя сократить дистанцию между нами. – Ты сделала аборт, чтобы воспитывать чужого ребёнка? – больше не спрашивает, констатирует факт Артём, болезненно морщится, а его лицо буквально застывает на этом моменте, мужчина всё ещё смотрит на меня, но в то же время будто бы и не видит, а мой окончательный вердикт не заставляет себя долго ждать: – Михалёва, ты – ебанутая… – заканчивает с отвращением. Былая злость, вспыхнувшая в нём, на моих глазах превращается в презрение, смешанное с горьким сожалением. Да, эта эмоция не должна ранить так сильно, как предыдущая, но… оказывается, для меня это не так. И если пару секунд назад я ещё собиралась прояснить ситуацию и даже попросить прощения, если придётся, то последнее напрочь отрубает любое желание сделать хоть ещё один шаг навстречу тому, кто посмел отозваться об отношении к Матвею в таком ключе. Ведь он – то единственное, что помогает мне восемь лет назад удержаться на краю и не сгинуть окончательно в беспросветной темноте, которая окружила тогда. И пусть я ещё совершенно точно об этом пожалею, но сейчас не интересуют последствия. Всё, что остаётся – бесконечная обида. В конце концов, ведь Артём обещал мне! Обещал! А сейчас сам нарушает своё слово! Могу поклясться чем угодно, что он готов дать задний ход и уже раскаивается о нашей договорённости! Всё оставшееся… Да нахер пусть катится! – Не Михалёва, – отчеканиваю холодно. – Агеева – я. Уже давно. Не Михалёва. Понятно тебе?! – последнее выходит слишком громко. Даже сын слышит. Матвей подозрительно прищуривается и выбирается из воды, направившись в нашу сторону, в то время, как Рупасов поворачивается ко мне спиной. – На улице вас подожду, – бросает он сухо. – Как будете готовы, отвезу вас к твоей матери, раз уж других вариантов всё равно нет. Больше не давая и шанса сказать хоть что-то, он быстрыми размашистыми шагами направляется в сторону раздевалок, в то время как в моей душе воцаряется вязкая гнетущая пустота. Что ж, я сама к этому подвожу… Рано или поздно всё равно бы случилось.