41

— Ты здесь не останешься, Арс.

Слова вырываются у меня хриплым, надорванным шепотом. Я торопливо спускаюсь на несколько ступеней, придерживаясь за перила. Я

Я останавливаюсь, оглядываюсь на Арсения. Он замер наверху лестницы, высокая, темная тень на фоне приглушенного света второго этажа.

Его лицо — маска из мрака и непримиримости.

— Ты уедешь. Сейчас же, — добавляю я, и голос звучит громче, одновременно требуя, умоляя, приказывая.

Он медленно спускается на одну ступеньку, потом на другую. Каждый его шаг — тяжелый и мерный, отдается глухим стуком в моей груди.

Воздух густеет, им тяжело дышать.

— В тебе нет ни капли гостеприимства, — произносит Арсений, и его низкий бас вибрирует в пространстве между нами.

Он спускается еще на одну ступеньку. Я вижу каждую черточку его лица: тень щетины на щеках, заострившиеся скулы, плотно сжатые губы и глаза — темные, горящие, полные такой немой ярости, что мне хочется отшатнуться.

— В Лондоне ты осталась в моём доме, — напоминает он.

Не могу сдержать в себе надрывного, хриплого, лающего смеха. Он вырывается из горла слишком громко. Слишком зло.

— Ты же настоял на том, чтобы я осталась в твоём новом доме под одной крышей с Настей, чтобы похвастаться, как у тебя всё распрекрасно в жизни!

— А тебе что, нечем похвастаться? — Арсений криво усмехается, спускается ещё на одну ступеньку.

Теперь мы стоим вплотную. Он на ступеньку выше. Я чувствую исходящее от него тепло, чувствую напряжение.

Из гостиной выходит Руслан. Он замирает внизу, в тени, прячет руки в карманы джинс. Его лицо выражает натянутую озабоченность.

— Я всё же вмешаюсь и прерву вашу напряжённую беседу, — говорит он тихо, но твёрдо.

Я игнорирую его. Арсений тоже не смотрит на него. Для нас обоих в эту секунду не существует никого.

— Почему же мне нечем хвастаться? — выдыхаю я, и голос мой дрожит от сдерживаемых слез и ярости. — У меня наконец-то жизнь налаживается! Я наконец-таки смеюсь, улыбаюсь. Я дышу спокойно! Но ты как почувствовал! — Горькая улыбка растягивает мои губы. — Ты опять появился в моей жизни! Ты опять всё хочешь испортить?

— А что я могу испортить? — голос Арсения взрывается, переходя на громовый, яростный бас. Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. — Разве можно взять и испортить любовь женщины к другому мужчине?

Его улыбка теперь — чистый оскал. Он прищуривается, и в его взгляде читается вызов и какое-то животное, примитивное торжество.

— Нет, я ничего не испортил.

— Ты мотаешь нервы нашим детям! Ты мотаешь нервы мне! — вскрикиваю я в бессилии. — И ты ещё смеешь говорить о том, что якобы останешься здесь! Да кто тебе позволит?

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Грудь распирает от возмущения, от старой, как мир, обиды.

— Это дом мой! Это дом наших детей, но не твой! Ты оставил его, ты бросил! А теперь ты решил, что можешь вот так просто взять и остаться здесь на ночь?

Из гостиной, привлеченная громкими голосами, выходит Елена Ивановна. За ней, словно маленькая тень, семенит Аришка, сжимая в руке недоеденное красное яблоко. Они останавливаются рядом с Русланом, образуя немую, внимательную аудиторию нашего скандала.

Руслан выпрямляется, пытаясь изобразить уверенность и властность.

— Арсений, я думаю, тебе действительно… пора, — говорит он. — Достаточно. Я тебя как мужчина прошу.

Елена Ивановна недовольно зыркает на него, но молчит. Её глаза, острые и цепкие, бегают с меня на Арсения и обратно.

— Ого, — шепчет Аришка. Её большие глаза широко раскрыты. Она с хрустом откусывает от яблока внушительный кусок, медленно пережёвывает и добавляет с набитым ртом: — Мама с папой ругаются. Я уже забыла, что они так могут.

Арсений, кажется, не слышит ничего и никого. Его взгляд прикован ко мне, и в нём — ярость, ненависть, ревность — живые, огненные, разрушительные.

— Ты вообще о детях подумала, когда хахаля себе завела? — рявкает он мне в лицо.

От его агрессивного, полного ненависти вопроса я теряюсь на несколько секунд. Стою с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Он давно не был таким… живым.

Таким эмоциональным, даже если эти эмоции — черные и губительные.

Я возвращаюсь в реальность и из меня вырывается тот крик, который должен был выйти из меня в тот момент, когда я узнала о Насте:

— А ты думал о наших детях, когда ушел к другой?! Ты думал?!

— Да! — он не унимается, его дыхание горячее и прерывистое. — Я думал! И знаешь, что я надумал?

Он кричит так, что у меня в ушах звенит.

— Я думал, что детям лучше не видеть того, как муж, как их отец… — он вдруг переходит на сдавленный, страшный шепот, — как их отец терпит сквозь зубы их мать. Терпит. Ты понимаешь?

Последнее слово — как плевок. И следом вновь гром, ярость, сметающая всё на своём пути:

— Я слишком много думал, ясно тебе? Думал, думал, думал! И мы ходили к этому дебильному психологу, у которого я тоже… опять думал и думал!

— Ах, теперь ещё и психолог виноват? — смеюсь я, и смех мой звучит истерично и горько. — У тебя все вокруг виноваты, но только не ты сам!

— Ну, знаешь, милая, — вступает Елена Ивановна, скрестив руки на груди с видом неоспоримого авторитета. — Сейчас очень часто всех этих современных психологов обвиняют в том, что они разрушают семьи. Раньше столько разводов не было. Как и не было всяких ваших психологов. Все они шарлатаны.

Я не реагирую на ее замечание.

Вся моя сущность сосредоточена на человеке передо мной. На его глазах, в которых, сквозь всю ярость, я вдруг, о боже, вижу, наконец, сожаление.

— Ты уйдёшь, — повторяю я уже почти беззвучно, выдыхая последние силы. — Из моего дома. Или тебя Руслан отсюда вышвырнет.

Это пустая угроза, и мы все это знаем, но я не могу ничего другого придумать. Я истощена.

— А после, — добавляю я, находя в себе последние запасы жестокости, — я позвоню твоей Настеньке и расскажу, как ты напрашивался переночевать у меня в гостях. Как ты думаешь, ей такое понравится?

Повисает тягостная, густая тишина. Арсений смотрит на меня. Долго-долго. Его грудь тяжело вздымается. И вдруг ярость в его глазах гаснет, сменяясь чем-то другим. Чем-то усталым, пустым и бесконечно печальным.

— Мне сейчас все равно, что она скажет, — глухо и слишком честно отвечает Арсений.