42

Я сижу на диване, откинувшись назад на мягкую спинку, и прикрываю глаза.

Елена Ивановна увезла разъярённого Арсения. Увела ловко, как дрессировщица опасного зверя.

Подгадала момент, подошла сбоку, вложила в его напряженную руку свою, заботливую и узловатую, и прошептала что-то, от чего он, сломленный, позволил увести себя.

Я знаю, что сейчас она у себя дома продолжит свою работу. Усадит в кресло, нальёт дорогого крепкого напитка, заведёт разговор о Насте, о будущем ребёнке, о его планах.

А потом по-матерински, крепко, обнимет, прижмет к своей груди, накормит чем-нибудь вкусненьким. Наверное, тем самым грибным пирогом, что он любил в детстве.

Я бы тоже так поступила. Даже взрослым, седым мальчикам в определённый острый момент жизни нужна мама.

Забавно, что именно сейчас Арсению нужна мама, а не в момент развода, когда он был так уверен в своём решении уйти и в своих силах.

Сейчас он уязвим, растерян и беспомощен перед бурей эмоций и перед осознанием того, что, вероятно, в своём безбашенном, бессовестном и эгоистичном поступке он поступил неверно.

Что, возможно, у нас с ним был другой выход.

Я тяжело вздыхаю. Чувствую, как соседняя подушка дивана мягко продавливается.

Руслан. Он заботливо, почти ритуально, накидывает на мои плечи и колени тёплый пушистый плед. Придвигается ближе, его бедро касается моего. Он приобнимает меня, его рука — тяжелая и горячая — ложится мне на плечо, прижимает к себе.

А затем он целует меня в макушку. Его губы, мягкие и влажные, задерживаются на моих волосах дольше, чем на несколько секунд. От этого прикосновения по спине пробегает холодная дрожь.

Я выдыхаю с раздражением, коротко и резко. Но Руслан воспринимает этот выдох как выдох печали и тоски.

— Всё хорошо, — тихо говорит он. — Я рядом.

Я хочу его оттолкнуть, вырваться из этого фальшивого уюта, крикнуть, что мне не нужна его жалость, его игра, но после ссоры с Арсением у меня не осталось сил на агрессию в сторону Руслана.

Внутри — выжженное поле, пепелище. Поэтому я снова делаю глубокий, дрожащий вдох и продолжаю сидеть в его объятиях с закрытыми глазами.

Так проходит несколько тягостных и неловких минут. В доме непривычно тихо.

Вдруг Руслан тоже вздыхает, и его вздох звучит неестественно, нарочито.

— Полина, нам надо поговорить.

Я прекрасно понимаю, о чём он решил поговорить. Видимо, в нём взыграла совесть. Он решил сыграть в откровенность.

Поэтому я тихо, почти беззвучно, отвечаю:

— Я и так знаю.

Чувствую, как его тело на секунду замирает.

— Знаю, что тебя подослала ко мне моя бывшая свекровь.

И вот тут наконец у меня появляются силы. Я сбрасываю его руку с моих плеч, резким движением отодвигаюсь по дивану. Плед сползает на пол бесшумным пушистым сугробом.

Мы смотрим друг на друга. В его карих глазах — не раскаяние, а быстрая, почти молниеносная оценка ситуации. Он пытается слабо улыбнуться.

— Послушай, Полина, всё очень изменилось.

Он хочет снова придвинуться, его рука тянется ко мне, но я вновь отодвигаюсь.

— Мы теперь можем продолжить всё без лжи, раз ты всё знаешь, — говорит он, и в его голосе слышны нотки странного, почти делового предложения.

Я медленно моргаю и нервно, сдавленно смеюсь. Звук выходит горьким и рваным.

— Как у вас, у мужчин, всё легко, да? Начал отношения со лжи — ну ничего страшного, это мелочь. Или развёлся с женой, ушёл к другой, вынашиваешь планы завести ребёнка, а потом в какой-то момент — раз! — и хочешь вернуться к бывшей жене.

— У нас с Арсением всё же разные ситуации, — Руслан прищуривается, и в его голосе неожиданно прорезываются нотки ревности и раздражения. — И тебе всё же стоит перестать меня сравнивать с бывшим мужем и постоянно о нём вспоминать.

— Ох ты ж, — я приподнимаю брови, чувствуя, как гнев приливает к щекам жаром. — Как ты быстро начал указывать мне, что делать.

Я поднимаюсь с дивана. Я выпрямляю спину.

— Руслан. Хотя, может быть, тебя и зовут-то не Русланом?

— Нет, меня всё же зовут Русланом, — он тоже медленно поднимается, его движения становятся менее плавными, более угрожающими. Он внимательно следит за мной, как кот за мышью. — Полина, ты в разводе уже очень давно. И тебе действительно давно пора отпустить всю эту ситуацию.

Он улыбается шире, и эта улыбка уже не кажется уютной. В ней проступает что-то хищное и самодовольное.

— Я считаю, что сегодня — отличный день, чтобы это и сделать. Ты теперь знаешь всю правду обо мне. И я решил, что готов увидеть в тебе не только «дорогостоящий заказ от безумной старухи», а действительно женщину.

Как только с него слетела маска доброжелательного, заботливого мужчины, как только он отказался от роли, которую ему проплатили, я увидела в этом «налоговом консультанте» лишь циничность и мужскую самоуверенность, граничащую с хамством.

— И меня совершенно не смущает, что у тебя двое детей, — он пожимает плечами, делая шаг в мою сторону. — Сын, конечно, у тебя капризный, но я постараюсь найти к нему подход.

— Господи, — тихо, на выдохе, отвечаю я. В холодном шоке и растерянности прижимаю ладонь к шее. Смотрю на Руслана, не моргая. — Ты считаешь, что я настолько отчаялась, что я продолжу отношения с мужчиной, которого мне… купила моя бывшая свекровь?

— Ой, да ладно, Полина, — он хмыкает и разводит руки в стороны, будто предлагая мне посмотреть на эту аферу как на удачную сделку. — Тебе же было со мной хорошо. Ты сама об этом не раз мне признавалась. Мы отлично проводили время.

— Пошёл вон, — тихо и медленно проговариваю я, вкладывая в эти два слова всю оставшуюся силу.

Руслан делает ещё один шаг в мою сторону. Его ухмылка становится злее, хищнее. И теперь я чётко и ясно вижу, что он действительно всё это время лишь играл роль.

Мне становится вдруг до костей страшно. Тот же Арсений никогда передо мной не играл. Он никогда не примерял на себя чужие маски, никогда не лицемерил.

Да, пусть он развёлся со мной, влюбился в другую женщину, потом уехал в Лондон. Да, пусть он сделал мне бесконечно больно, но он никогда не лгал о своих чувствах в конкретный момент. Его эмоции, даже самые жестокие, всегда были правдивы и честны. Пусть впоследствии всё это оказывалось лишь мужским заблуждением.

А тут, тут передо мной — лицедей. И его настоящие глаза, холодные и оценивающие, пугают меня.

Он делает новый шаг, его рука тянется, чтобы схватить меня за запястье…

Но тут раздаётся оглушительный стук. Я вздрагиваю и поворачиваю голову на звук.

В дверях гостиной, отбрасывая длинную тень из коридора, замер Павлик. Он стоит, широко расставив ноги, сжимая в руке металлическую перекладину, которую, похоже, с силой вырвал из своего шкафа. Ту самую, на которую я вешаю плечики с его рубашками.

Его лицо бледное, искажено неподдельной, дикой злостью. Он снова бьёт этой перекладиной о дверной косяк. Грохот заставляет вздрогнуть и Руслана.

— Дядя Руслан, — сипит Павлик, прищуриваясь. — Мама попросила тебя уйти.

— Или Павлик тебе нафеячит, — раздаётся из глубины дома тонкий, хитрый голосок Аришки.

— Угу, — Павлик неотрывно, исподлобья, смотрит на Руслана. Его пальцы так сильно сжимают железку, что костяшки белеют. — Капризный мальчик нафеячит по полной. И теперь мне феячить можно. Козел.