‍Эпилог

— Мам, попробуй, — Сеня протягивает ко мне длинную ложку с кусочком тушёного мяса в густой подливе, — кажется, я опять пересолила.

Сене уже тринадцать.

Они с Аней увлеклись кулинарией и теперь тиранят родных и любимых ужинами. Созывают всех. Вот сегодня — очередь Сени удивлять нашу большую семью изысками и шедеврами.

Подхватываю зубами кусочек мяса и внимательно жую. Хмурюсь для напряжения, а Сеня вся замирает, с широко распахнутыми глазами.

Мясо мягкое, пряное и расходится на зубах на волокна без труда. Тает во рту, но я хочу подразнить Сеню.

— Мммм, — задумчиво тяну я.

— Ну, мам!

Мама. Я — мама.

Сеня уже ничего не помнит из своего детства и не помнит, когда в первый раз назвала меня мамой.

Это случилось после четырёх лет. В летний жаркий день она убегала по дорожке от Кости, который поливал её из шланга холодной водой. Она визжала под смех Кости: «Мама! Мама!». Жаркое солнце полудня сожгло в её голове тётю Милу.

— Вкусно, — признаюсь я. — И соли достаточно.

Её глаза загораются радостью.

— Я теперь умею готовить жаркое! — в восторге шепчет она и ойкает, когда из духовки тянет горелым тестом. — Блин! Булочки!

Я хватаю полотенце и помогаю Сене вытащить противень. Подгорело лишь несколько булочек. По правому краю.

— Ну, вот! — Сеня охает.

На кухню заходит Костя, деловито спрашивает:

— Что у вас?

— Булочки! — Сеня обиженно поджимает губы.

О Вике я так ничего не слышала. После попытки выкрасть Сеню из детского сада она исчезла вместе со Славиком, который был замешан в страшной истории с продажей женщин и детей.

Я знаю лишь то, что Костя поспособствовал уничтожению целой группы подонков, которые разрушили не одну детскую жизнь.

Думаю… думаю, что Вики и Славика давно нет в живых, а если и живы, то лежат в психиатрической больнице после лоботомии. Костя никому из них не оставил бы шанса однажды вернуться в жизни других людей. Ни за что.

— Вкусные булочки, — бубнит Костя, откусывая новый кусок от булочки с чёрной верхушкой.

— Да они даже не пропеклись! — Сеня выхватывает из его пальцев булочку. — Они внутри сырые.

— А мне нравится! Родному отцу булку пожалела! — с наигранной обидой отвечает Костя и смотрит на меня. — Ты видела?

Мама Вики тоже исчезла с радаров. Костя популярно ей объяснил, что ей стоит уехать из города и забыть о существовании нашей семьи, а если появится на горизонте, то… очень пожалеет.

На кухню заходит старенький Груня. Зевает и валится на пол, открывая нам пушистый животик.

— Отдай мою булку, — Костя забирает у Сени обратно подгоревшее лакомство с сырой серединкой. — Вредина. Вся в маму.

— Эй, а я-то с чего вредина? — толкаю Костю, когда он целует меня в висок.

— Ты у меня сегодня утром забрала конфету.

— Тебе нельзя, — скрещиваю руки на груди, — тебе врач диету прописал.

— Вот я и говорю, — подмигивает, — вредина. Одна конфеты забирает, а другая булки.

Моя мама сейчас определена в дом престарелых. Четыре года назад у неё началась деменция. Никого не узнаёт. Кроме Кости.

Косте она всегда рада, и он навещает её. Он жалеет её немощную старость и скисшие мозги.

А моя сестра скрылась в деревне у той бабы Гали, которая годами снимала с меня и Кости порчу. Кристина стала её ученицей и верной преемницей, ведь колдовство бабы Гали сработало: мы с Костей опять вместе.

— Мы не успеем новые булочки испечь к ужину? — обеспокоенно спрашивает Сеня. — Анька в прошлый раз такие булочки классные приготовила… А у меня никак не получаются.

— Получаются, — Костя жует очередной кусок булки.

— Папа, блин! Ты ешь сейчас сырое тесто!

— Ничего подобного.

Мама Кости тоже сегодня будет на ужине. Бойкая старушка обязательно до каждого докопается, а после посмотрит на меня и Костю, прищурится и одобрительно хмыкнет.

Не скажу, что мы с ней подружились, но между нами стало больше женского взаимопонимания.

— Я украду маму, — Костя проглатывает последний кусочек булочки. — На пару минут.

Тянет меня за собой прочь из кухни. Закрывает дверь и увлекает в угол столовой за посудный шкаф.

— Что случилось? — недоумеваю.

— Я украл тебя, чтобы поцеловать, — шепчет он.

Смущённо смеюсь, будто мне под шестьдесят, а всего пятнадцать, и сердце бешено колотится. Костя прижимает меня к стене, его пальцы осторожно касаются моей щеки.

Я не напрягаюсь, не отвергаю Костю и не боюсь его. Открываюсь.

Его губы мягко касаются моих, и на секунду весь мир сужается до этого угла за шкафом, до его тепла, до сладковатого привкуса булочки, который всё ещё остался у него на губах.

Из кухни доносится голос Сени:

— Папа! У меня дрожжи закончились!

Костя отрывается от меня, но не отпускает и улыбается:

— Продолжение обязательно последует после того, как я вернусь с дрожжами.

Костя задерживает взгляд на моих губах, потом медленно проводит пальцем по моей нижней и усмехается:

— И да, это угроза, — а после вновь наклоняется ко мне и шепчет, — я люблю тебя.

И я ему верю.

Нашу любовь мы вернули. Отвоевали у самих себя. Отвоевали тихими *«прости»* и *«поверь мне»*, дрожащими пальцами, переплетёнными в темноте. Мы вырывали её у собственного страха, по кусочкам, по ночам, когда просыпались от кошмаров, в которых мы уходили и оставались в одиночестве.

Наша любовь не случайная. Не хрупкая. Не та, что досталась просто так. А та, что прошла через огонь и не сгорела. Та, за которую пришлось бороться — с миром, с собой, друг с другом.

Мы не просто вернули любовь.

Мы построили её заново.

Кирпичик за кирпичиком. Шаг за шагом. Слово за словом.

— Я люблю тебя, — прижимаюсь лбом ко лбу Кости, а затем уже сама целую его в губы.

Дрожжи подождут.

Конец