Глава 1 · Бывшая первая любовь

Подпрыгиваю от скрипа двери, как ужаленная.

Может, показалось?

С надеждой кошусь на заволочённую наметившимся паром дверь в баню. И вздрагиваю с отчётливым хлопком.

Не показалось.

Ковш, больше напоминающий огромный половник, вздрагивает в руках, и поток ледяной воды обрушивается на голову.

Мой визг тонет в грохоте. На пол летят с трудом откопанные у бабушки скудные косметические средства, мочалки, банки.

Отлично.

Стою теперь посреди хило натопленного помещения, в одном мокром насквозь полотенце и пене, от которой глаза щиплет! А за дверью у меня как минимум вор!

Или нет. Хуже!

Маньяк!

Убийца!

И он точно слышал.

От страха ни жива ни мертва. Представляю, как меня, молодую и красивую, в расцвете лет какой-то кривоногий и хромой мойдодырит.

Упс.

Извините. Последствия развода сказываются.

Прислушиваюсь к новому шороху, воинственно стиснув ковш. Медленно приоткрываю дверь и смотрю в щёлку.

Кот неизвестного мне имени, местожительства и расовой принадлежности насмешливо сияет зелёными глазищами. Гляньте на него, барин! Сидит на полосатом коврике, скромно прикрывающем дощатый пол, а будто на троне.

Весь в белом пальто и только лапки угольные.

Того и гляди когтем у виска покрутит.

«Не приспособлена ты, Ланочка, к деревенской жизни».

Как бы не так! Я хлеще таракана, ага! Я с абьюзером приспособилась, ещё и денег отожму! За моральный ущерб! А здесь чего бояться?

Разве только маньяка.

Прищурив один глаз, старательно разглядываю проход. Но когда вижу тень, от страха пячусь и попадаю пяткой на что-то скользкое.

Мама дорогая!

Мыло!

Всплеснув руками, лечу на пол и приземляюсь ровнёхонько пятой точкой на открытую в чемодане банку с бальзамом. Больно!

В следующий миг дверь открывается, а я с визгом прижимаю к груди полотенце и жмурюсь.

Но ни через секунду, ни через две ничего не происходит.

С надеждой приоткрываю один глаз.

Стоит. Ноги на месте, руки тоже. Не хромает. Как там? Косая сажень в плечах, влажные блики в тёмно-русых волосах.

И если он кого-то и мойдодырит, то сей факт, предмет чёрной, как моя жизнь, зависти, а не сочувствия.

Потому что делает он это с чувством, толком и расстановкой. Встать потом невозможно. И не хочется.

В оргазм Громов умеет покруче, чем я в борщ.

— Что мы здесь делаем? — улыбается поганенько, пока я мельком провожаю взглядом пистолет.

Громов прячет его в кобуру, пока я старательно собираю ноги вместе. Ещё не хватало ему раньше времени на мою Матильду любоваться.

Стоп.

Раньше времени?

Я серьёзно так подумала?

У-у, как оно плохо-то, когда мойдодыр только электрический. Ещё чуть-чуть, и на мужиков кидаться начну. Мы чужие люди! Лет пятнадцать не виделись?

— Моемся, — ошарашенно хлопаю ресницами, разглядывая заволочённого паром Громова. А затем, стряхнув негу, распахиваю рот. — В смысле, Громов⁈ Ты здесь что делаешь⁈

Спряталась от абьюзера из прошлого, называется. А на порог бывшая первая любовь пожаловала. Без прелюдий, сразу в баню!

Или первая любовь бывшей не бывает?

Давлюсь возмущением.

— Хам! Пробрался в мой дом, в мою эту, — щёлкаю мыльными пальцами.

— Баню, — подсказывает шёпотом, а я воинственно тычу ковшом в воздух.

Не получается у меня одновременно честь и достоинство отстаивать, и на карачках по мыльному поводу вертикаль изображать.

— Вот именно! Я сейчас полицию вызову!

Ржёт ещё больше. Да. Точно.

Полиция же здесь. Громов у нас защищает закон.

Бабушка говорила, когда мы общались последний раз. Много лет назад.

Стыдно. Очень стыдно. Но не могла я к ней со своей разукрашенной рожей заявиться.

«Для дела нужно. Иначе одну меня бы сожрали. Слуцкий служил гарантом», — повторяю про себя, обращаясь к небу.

Вздыхаю. Отличный гарант. Теперь чётно заработанное попробуй отбери.

Погрузившись в своим мысли, не сразу замечаю приближение Громова.

Зря, зря.

Ибо через мгновение он хватает меня за запястье, а я с визгом оказываюсь на ногах. Стою, балансируя на скользкой поверхности, уткнувшись носом Громову в грудь. Фиксируюсь.

Сердце грохочет.

Моё.

Его.

Как намагниченные, друг друга толкают, заводя сильнее.

Дышать нечем. Кто-то подлил на камешки?

Уф.

Вижу, как по его белой рубашке расползается покрое пятно от моих рук.

Убавьте температурку, вселенная вас возблагодарит.

Так и задохнуться можно! Девочка за тридцать подобные стрессы без продолжения противопоказаны!

Полотенца совсем нет. Свисает тряпочкой из моего кулака, зажатое между нашими горячими телами. Что оно там прикрывает? Только остатки моей стремительно тающей совести?

— Ментовский беспредел, получается? — лепечу с надеждой, едва удерживая стремительно сползающий с груди узел.

— Не получается, — вздыхает, почти грустно.

По лопаткам мурашки. Добротные, со стадо слонов. Его руки опускаются по моим предплечьям.

— Почему? — лепечу пересушенными губами.

Отстранясь немного. И застываю.

Смотрит, уф, мурашки. Зачем только дрова тратила? Пар прёт от обоих, топор вешай.

А у меня из защиты инструментов: храбрость, ковш и несчастное мокрое полотенце, сползающее вниз по груди.

— Дом мой, Светлячок. И баня.

— И-и-и.

— И полотенце тоже.

В замедленной съёмке наблюдаю, как он, ехидно лыбясь, тянет кусок ткани на себя.

А узел выскальзывает у меня из рук под ехидные танцы искр у его серых глазах.

Ах, ты, козёл!

Да. Как поёт Олечка Бузова, половин в доме на нас двоих явно недостаточно.