Глава 2 · Карающий молот могучего Тора

О том, что я девушка талантливая, ещё ма говорила. Когда я, разодрав новое платьице на тончайшие лоскуты в абсолютно сухую погоду, не выходя за забор, приходила ревущая домой.

«Ну, талант», — грустно вздыхала ма.

Сложно не согласиться.

С того дня в себе и не сомневаюсь.

Но вот в том, что я, подобно могучему Тору, не просто запущу свой банный Мьёльнир, но и попаду им ровно в центр лба мигом побелевшего Громова, признаться, сомнения закрадывались.

— Слав, ты живой? — пищу, перетягивая обратно полотенце из ослабевших рук.

И ловко оборачиваюсь им, пока догорает спичка в зрачках Громова.

— Может, холодненького? — неуверенно кошусь в сторону лежащего на полу ковша.

Побыл Мьёльниром, послужит им компрессом. Ему, сложно, что ли? Нас уже вон, остудил.

Пока я мысленно прикидываю, считается ли травма черепа ковшом самообороной, или это уже использование холодного оружие для преднамеренного убийства с целью завладеть жилплощадью, фигура Громова обретает движение.

Нисходящее по косячку.

— Эй, ей, ей, Громов! Отмена! — взвизгиваю, рассеяно обводя взглядом пространство.

На автомате хватаюсь за ковш.

Замахиваюсь.

Останавливаюсь.

«Стоп, Ланочка. Мы в итоге убиваем Громова, чтобы дом забрать?», — удивлённо спрашивает внутренний голос.

Кто бы знал! Вообще, в планах не было, но…

А-а-а, есть такой вариант?

Висну.

На секунду представляю: я, в чёрной шляпке, очках и с вуалью промакиваю кружевным платочком слёзы. Стильная такая вдова.

«Не то чтобы я против, но нападение на полицейского вряд ли подходит в картину „спрятаться от Слуцкого“»

Тьфу ты! Намойдодырила в мыслях, называется. Какая вдова? Какой Громов?

Видимо, желание придушить Слуцкого ночью подушкой на протяжении последнего года спроецировалось-таки на Громова.

Откидываю несчастный ковш. Как в боулинге, он летит на оставшиеся в живых бутыли и выбивает страйк.

Место преступления, конечно, красочное. Помылась, называется.

Теперь баню отмывать надо.

— Или подожди хотя бы, пока я из дома свалю, что ли, — бубню обиженно.

Нет, а чего он, как не мужик, девушку подставляет? Наша партия сильных и хитроделанных давно решила, что мужчина от женщины не отличается только тогда, когда нужно женщине. В остальных случаях, равноправие — это он сильный, она красивая.

Может, и подождать умирать пару минуточек ради сохранения природного баланса. А то вся сирень завянет без моей ослепительной улыбки.

Здесь-то я и слышу его.

Хохот.

Истеричный, отчаянный, с повизгиванием и похрюкиванием, будто порося режут.

Ой.

В смысле, щекочут минипига.

Размером с коня.

— Громов! — гневно выкрикиваю и хватаюсь за первую попавшуюся в руки банку.

Но новый заряд цели не достигает.

Жаль. Жаль.

Я уже поверила, что из меня классный громовержец выходит.

Снаряд исчезает в руках Громова.

— Ты в курсе, что за покушение на сотрудника сажают? — подкидывает банку в воздух, а затем ловит и не глядя протягивает мне. — Твоё?

Гневно выхватываю

— Мы в моём доме.

— Моем.

— Это мы ещё разберёмся, насильник несчастный! — фыркаю и, треснув волосами по лицу осоловело моргающего Громова, задираю нос к потолку.

Эх.

Надо ли объяснять, что моя нога попадает ровно на мыльный участок пола?

Я королева везения.

* * *

— Светляк, не крутись, — Громов склоняется над моим лицом и ногой фиксирует кресло-качалку. Аж язык от усердия прикусывает.

С любопытством разглядываю его, запрокинув голову.

Изменился. Люди врут, когда говорят, что ничего не меняется. Одно из двух: или человек всегда рядом и вы просто не замечаете.

Или он не важен для вас.

И да, Громов важен. Нет привычки себе врать. Очень.

Был.

Ещё до того момента, как его щетина приобрела густой серый оттенок даже на тщательно выбритом лице. Когда на покатом лбу не виднелись первые заломы. Тогда брови, когда он хмурился, не нависали так низко, а юношеские мышцы не грозились разорвать сырую рубашку от каждого движения.

Наша весна.

Удивительно яркая, наполненная ароматами сирени, жарким шёпотом из глупых обещаний и бесконечной любви двух молодых тел и душ.

Эх.

Громов настойчиво тычет ватным диском куда-то в бровь. Видимо, когда падала, приложилась о свой Мьёльнир, за что тот ныне и висит наказанный в повинном углу.

— Не больно?

Качаю головой. Затем морщусь, когда антисептик задевает раненые ткани. Стискиваю губы на рефлексе. Чтобы не выдать любимый звук Слуцкого.

Громов внезапно дует. Как маленькой, на коленку. И небольшим потоком воздуха буквально припечатывает меня в реальность.

— Светляк, не халтурь, — хрюкает Громов, поправляя пачку замороженных пельменей, что я удерживаю на затылке. — Сама виновата, дурилка.

В груди напрягается.

И я вроде же понимаю, что ничего такого, но уже как-то про весну вспоминать не хочется. Выносит магию момента ещё холодным ветром.

— Я сама, — вежливо улыбаюсь, перехватываю ватку, а скулы сводит.

Громов равнодушно пожимает плечами.

Странная обида стреляет в сердце.

Ох уж детские мечты, да? Столько лет, а где-то ещё живёт в стервозе Лане девочка Света. И тычет в нежные места своим острым локотком.

Взгляд следит за Громовым. Он склоняется над треснутым бабушкиным зеркалом и ощупывает краснеющий лоб. Затем берёт замороженный окорочок и снова прикладывает к голове.

— Зачем приехала?

Упс.

Невидимый красный флаг выпадает на глаза.

И как ему объяснить?

«Меня преследует мой бывший муж, чтобы убить».

М-да. Такое себе объяснение. Мрачноватое для весны и солнышка. Да и размышления про мойдодыринг мне симпатизируют гораздо больше.

И чего я докопалась до того полотенца?

Ну, талант же.