Глава 3 · Мести не будет. Месть уже свершилась

— Отдохнуть, развеяться, — цокаю и кручу головой, устраиваясь удобнее на подтаявших пельменях. — Сирени надрать.

Где я вру? Правильно! Нигде. Адвокат так и сказал. Дословно.

— Интересно, — Громов скрещивает на груди руки.

Прислушиваюсь. Нет, не трещит. В очередной раз ставлю памятник его рубашке. Что за производитель? Из такой ткани только броники шить.

— На похороны к бабушке не соизволила, а здесь сиреньку поливать решила?

Вай, опять красная зона.

Что делать с Громовым?

Я здесь рассуждаю, насколько тверды его убеждения ниже пояса, а он?

— Дела были, — отмахиваюсь как можно равнодушнее.

Только куда там? Больная тема. Здесь юморить не справляюсь. Потому что сердце скулит побитой собакой, а голос срывается на последнем слоге.

Не могла я приехать.

Не могла!

Рвалась, можно сказать, сдирая цепи. Тигрицей билась о золотую клетку.

Но не смогла.

— Расскажи, что с домом? — шмыгнув носом, прочищаю горло, имитируя бодрость. — Почему он вдруг резко стал твоим?

— Твоя бабушка продала его перед смертью.

Как?

В смысле?

От возмущения резко поднимаю голову и сталкиваюсь с Громовым в немом противостоянии. Ну врёт же, ну. Обманул, поди, мою бабулечку, свет её памяти. Обвёл вокруг пальца, мент позорный. А то я не знаю, как они работают.

«Вы помиритесь, а нам проблемы не нужны. Заберите заявление».

«Вот убьёт, тогда приходите».

«Какое изнасилование? Он ваш муж».

Да. Мой муж.

Со связями в тех кабинетах, где даже стоя жизнь на коленях, мне с пола есть не дадут.

Но я сильная, стойкая и смелая. Ломалка не выросла у Слуцкого справиться.

Я выжила.

Я выстояла.

Я его победила.

Слуцкий теперь волосы на себе рвёт, оглядывая остатки былой роскоши. И вот ни хрена он мне не сделает. Ничегошеньки. Юридически.

Я очень много лет готовилась к этому дню.

Представляю, где оказалась его челюсть, когда он увидел, что в ближайшее время лишится девяноста процентов своего имущества.

На хрен. Мне не нужно. Я раздам на благотворительность.

А бизнес, извините.

Он общий.

Но самое прекрасное, что я не буду во всём балагане участвовать.

Только если умудрюсь остаться на чужой территории.

Ибо если юридически у Слуцкого больше нет шансов, то никто не гарантирует, что отлетевшая башня не притащит его ко мне на порог с намерением свернуть шею.

С другой стороны, пройди мимо такого Славика, да?

Цокаю, зажимаю зубами губу.

Не люблю полицию. Да, я напсиховалась здесь. У меня есть объективные причины.

Но в Громове, положив на сердце лапку, я по-своему уверена. Он честный. По-своему, конечно, у каждого свои перегибы. Но если бы меня спросили показать человека, живущего по совести, я бы указала на него.

Слуцкий точно его не подкупит.

А мне по доброте душевной, может, поможет?

А я пока попрошу своих юристов покопать на тему бабулиной сделки.

Мало ли как меняются люди за пятнадцать лет? Я в восемнадцать тоже девочка припевочка была, а в тридцать три отрастила четыре ряда зубок как белая акула.

— Эм, Сла-ав. А если я выкуплю у тебя половину обратно?

Отрицательно машет головой.

— Почему? — недоумённо округляю глаза. — У тебя же за стенкой своя половина, ну? Куда тебе? Двадцать четыре сотки, двести квадратов дома. Ты что, помещиком заделался?

Ничего не говорите.

Понятно, что по столичным меркам это так, сарайчик.

Но и мы не в столице.

— Половины мне мало.

Торгуется, что ли?

Удивлённо таращу глаза. Вот так, Громов? Всё? Я ему здесь дифирамбы, а он приличной девушке, кроме мойдодыринга и половину царства предложить не может?

— Ой, ну давай я целиком выкуплю, а ты себе другой, в два раза лучше возьмёшь?

Понятно, что быстро снимать со счетов или переводить больше суммы я пока не могу. К сожалению, адвокаты берегут меня, а моя полиция — Слуцкого.

Но суть же не в этом, правда? Договоримся, а там придумаю что-то.

— Не-а, — хлюпает чаем из моей кружки Громов, а я осоловело хлопаю ресницами. — Опять ничего у тебя, Светлячок, не получается.

— Но почему⁈

— Дорога мне бабулина часть. Как память. Ремонт сделаю, перестройку небольшую и мне на семью хватит.

Семью?

В сердце вонзается пропитанная ядом булавка.

Уф.

Нет, совершенно невозможно иметь первую любовь!

— Ах, если семью, — тяну многозначительно, давясь собственным ядом.

Эх, подобное добро только в баночку сцеживать и воспаления натирать. Круче любой мази поможет. Жаль, что я настолько бездарно сижу и проглатываю.

Мне-то, куда греться.

С минуты на минуту воспламенюсь.

Да, по-девчачьи.

А как прикажете? Мы ревнуем бывшего, нынешнего, и вон того красивого мальчика.

Поэтому подскакиваю с места и семеню в комнату, куда закинула бегом чемоданы. Любезно выданная рубашка Громова прилипает к спине от влаги волос.

Что я себе, другое место спрятаться не найду?

— Семью, — передразниваю, гневно расстёгивая молнии в поисках свежей одежды. — Как память дорог. А у меня можно подумать, семьи нет⁈ Или мне как память, не дорог⁈

Вещи летят в стороны.

Вариант побыть под защитой Громова соблазнительный. Поэтому отпускаю его тяжело и зло. Вместе с мстительным скрипом маленьких пуговок, половину из которых я расстёгиваю.

А половину просто сдираю, рывком разведя в стороны полы.

— Новую купишь, — мстительно хохочу, выплясывая голышом под песню в голове. — Мало половин, мало-мало…

— Забыл сказать. На моей части ремонт. Поэтому живу я здесь…

Голос обрывается посередине фразы. Громов застывает безмолвной статуей в дверях.

Взгляд.

Его.

Мой.

И, как два спортсмена синхронного плавания, одновременно стекаем взором вниз.

Из плюсов — трусы. Из минусов — возбуждённо торчащие, покрытые мурашками, предательские соски.

Сука-а-а.

А мы точно печку в бане погасили? Жаркова-то что-то, ребята!