Глава 4 · Молния дважды в одну реку

Официально заявляю — не работают эти ваши приметы.

Что там про молнию говорится? Не бьёт дважды? Нет, верный ковш, конечно, остался в банном Асгарде.

Но я была бы не я, если бы снаряд массового поражения не оказался поблизости.

Знаете ли, у раздетой женщины и сиська — пулемёт.

— Не смотрю я! — рявкает Громов, затем отворачивается он, а после от груди отлипает пылающий взгляд.

Только летящий тюбик дезодоранта уже не остановить.

Эх.

Дежавю, товарищи.

Молнии, что так страстно сверкали между нами, окутав кусок пластика с утяжеляющим шариком, со свистом влетают второй раз в одну реку. Прямо по правому берегу.

— Всё-таки нападение, — цокает, растирая подбитую бровь.

— Ну-у нет же, — цокаю протестующе, наспех оборачиваясь в стянутое с кровати покрывало. — Это называется подстава! Ты мог увернуться, Громов…

В конце концов, кто здесь большой и страшный мужик?

— Действительно, — хмыкает. — Что это я.

— … А ты предпочёл пялиться на мою грудь!

Руки скрещиваю на пострадавшем пулемёте. Поскуливает неудовлетворённо. Видимо, пока я там про оружие массового поражения размышляла, проснулось лихо, оно же — месяцами молчащее либидо, которое сегодня, как взбесилось. То мойдодыр ему, то Тор. Тьфу, блин.

Всё потому, что Громов уж больно супергероя напоминает. Такой же, блин, квадратный. А я нынче слабовата на супергероев. Марс в Венере, луна в Овне, Меркурий в ретрограде.

И лишь во мне ничего приличного, кроме характера.

— То, что ты ей с момента появления мне в лицо тычешь, как-то учитывается?

С трудом возвращаюсь в смысл диалога. Пулемёт едва ли не подпрыгивает от возмущения.

Громов ржёт, что ли?

Смотрю подозрительно.

Нет, скала, гранит, камушек. Так, лёгкая рябь два на два по правому флангу. Плечо подрагивает.

Щурюсь. Да. Требую извинений. Я вообще пострадавшая сторона. Ранее в эксгибиционизме замечена не была. А на западе вообще такое называется домогательством. Да, да.

С другой стороны, у нас и за прелюдию сойдёт…

— Нечего врываться в комнату к девушке!

Да. Я пока не определилась, какой вариант ближе к телу.

Громов, похоже, тоже.

— Это моя комната, Светлячок.

И опять двадцать пять.

— Нет, — продолжает бессовестный, — если ты хочешь ходить голая — какой мужик откажется? Но не удивляйся, что я смотрю.

— Хватит. Пора заканчивать цирк, — ставлю руки на талию, а затем, оглядевшись, хватаю телефон и быстро перебираю контакты. — Я прямо сейчас звоню своему адвокату. Будем посмотреть, насколько была вменяема моя бабуля в момент, когда вы заключали сделку, — набираю номер Демьяна и ехидно щурюсь, глядя на стремительно покрывающегося пятнами Громова. — А то я не знаю, как у вас ментов делается.

Гудки, гудки. Ещё бы, время, час ночи. Я, пока по дорогам петляла, весь день проквакала и бак бензина сожгла. Но безопасность прежде всего.

— В КПЗ тебя, что ли, такую борзую закрыть? — приваливается к косяку, пока я нетерпеливо постукиваю ногой.

Чёрт. А мой новый номер Слуцкий никак не пробил?

С него станется. Он и так исключительно из-за моей осмотрительности ничего не нарыл на бабушку.

Не пришить её ко мне никак и ничем. Она тётка отчима моего, который на маме даже женат не был официально. И ушёл, когда я ещё под столом бегала.

Столько лет я берегла бабушку от него. Даже попрощаться не успела. Думала, приеду хоть, отдохну, на могилу схожу, извинюсь.

Даже в голову мне не пришло, что она Громову продаст! А он, вон, только ночью заваливает.

Интересно, он так поздно с работы?

Или от бабы?

Какая разница?

Но при мысли о другой женщине в груди неприятно свербит. Да, привыкла я вспоминать о нём, как о ком-то, относящимся только ко мне. Как, когда вспоминаешь первую машину.

Наверное.

Хотя от мыслей о матрёшке* у меня таких ощущений не случается.

Звонок сбрасывается, а я обречённо откидываю телефон в сторону.

— Подожди. Или ты недовольна, что не оценил?

Глаза лезут на лоб, челюсть летит в бездну, когда козлина подходит ближе и, не обращая внимания на моё ленивое сопротивление, подхватывает меня на руки.

Как солдатика. Стоя. Под те самые половины.

Шок.

Искра.

Что, блядь, вообще происходит⁈

Руки и ноги приходят в движение. Колочу истерично, едва не снося головой потолки.

— Я убью тебя, Громов!

— А это уже угроза, гражданочка.

Хам?

Хам!

Гопник!

— С особой жестокостью!

— Подожди, поставлю тебе и диктофон включу.

Естественно, возвращать на землю меня никто не собирается. Пределы комнаты мы покидаем стремительно, пока я, завёрнутая в стабильный цилиндр, ужом извиваюсь в жёстких объятиях.

— И закапаю под сиренью!

— Да, кстати. Её завтра выкорчуют.

Что-о-о-о⁈

— Сирень⁈ — взвываю сиреной. — Мою? С корнем?

— Ага, — ржёт.

Зря. Очень сильно зря. Я за сирень знаете что могу? Лучше не знать.

Особенная она. Волшебная. У неё половина цветочков тех самых, под желания.

И одно такое юное желание влюблённой девушки собирается его уничтожить!

— Тебе конец, Громов! Слышишь⁈ Конец!

— Да?

Мы останавливаемся в комнате бабушки. Сам дом совсем небольшой, но вполне себе приличный. Невольно отмечаю, что, по-моему, так ничего здесь и не изменилось. Накинутые кружева на подушки, стоя́щие треугольником. Взбитая перина. Будто вчера ба собственноручно проделала необходимый ритуал и вышла. Ненадолго.

И только пыль повсюду намекает на то, что часы с кукушкой отсчитывают уже новое время.

Грустно и радостно одновременно.

Потому что очень нужно мне новое время. И жаль, что у нас потерялось старое.

— Неделю спокойно можешь остаться, — выдаёт Громов, а я перепуганно вздрагиваю.

Плохая реакция. Очень. От неё нужно отучаться. Палево сплошное.

Громов подозрительно хмурится, а я равнодушно отмахиваюсь. Размеренное дыхание возвращает покой.

Я титан. Я мастодонт. Или как в том фильме по комиксам.

Сама неотвратимость.

И только сейчас до меня доходит смысл сказанного.

— Потом хоть адвокатов натравливай, хоть предложениями заваливай. Дом мой. Погостишь — и обратно в свою Мокву.

— Перед баб Тамарой неудобно. Скажет, дурища приехала, а я на порог не пустил.

Да. Точно так бы и сказала. Таю. Уютно мне здесь, хорошо. Безопасность какая-то. Незнакомая, забытая. Коконом по рукам и ногам обнимает, убаюкивает. И я думаю, как же хорошо здесь.

Дома.

Да. Ни особняк на Рублёвке, ни квартира на Патриках, ни апартаменты в… Неважно. Ни одно помещение, в которые я вкладывала душу, не стали мне родными.

А здесь — дом.

Вот я уже фантазирую, как закончится всё. Я немножко здесь поменяю. Стилизую. Не испортится ничего, нет. Дом — он в сердце.

И я уже едва ли не сама льну к Громову.

Но только в мыслях.

В которых я совершенно забыла, что Громов этот самый дом у меня отнял. Мы стоим на расстоянии вытянутой руки, а будто в вечности друг от друга.

— Всё. Отбой. Вставать рано, — пожимает плечами Громов.

Смотрю волком. Без боя я не сдамся. Обязательно завтра же свяжусь с Демьяном. Не хочет продавать по-хорошему? Ну, что же.

Не только вы законы знаете, Вячеслав Олегович.

И похлеще перекусывала.

А утро начну, пожалуй, с небольшой инспекции наших половин.

Неделя? Пригласил? Ну что же, Громов, таких коней в огороде у тебя ещё не было.