Глава 5 · Эстетик момент. Хештег «сирень»

— Варианты? — спрашиваю у активно продирающего глаза Демьяна.

Да, неприлично беспокоить адвоката в восемь утра. У нас в столь раннее время приличные люди созвоны по видеосвязи не назначают.

Но уж больно обстановочка располагает.

И пока Демьян хмурится на экране ноутбука, накидывая варианты возвращения мне дома моей бабушки, я пропитываюсь атмосферой.

Вайб волшебный. Эстетик момент, хоть фотографа вызывай.

Весна. Утро. Лёгкое щебетание птиц на открытой веранде. Я, заспанная, укутана в клетчатый плед поверх шелковой ночнушки до пят. За круглым столом в кресло-качалке разглядываю густо надранный букет своей волшебной сирени. Тень от неё падает на экран ноутбука и щекочет кружевное блюдце «запрещённого» бабушкиного сервиза.

Оттопырив мизинчик, с удовольствием отпиваю кофе из ажурной чашечки и элегантно пристраиваю приборы рядом с букетом.

Одеяло сползает, оголяя плечи, по которым раскиданы небрежно прочёсанные локоны в цвет кофе, а по спине пробегает лёгкий холодок.

На языке тает волшебный вкус жареной арабики с карамелью и привкусом близкой победы.

Представляю, как заживу здесь. Подставляю лицо солнышку и потягиваю, откидывая волосы за спину.

— Поработаем, — наконец, выдаёт Демьян, а я удовлетворённо откидываюсь назад. — Есть пара идей, как побороться за наследство. Скажите, а Евгений Витальевич на связь не выходил?

Лицо помимо воли растягивается в ехидной улыбке.

— Переговоры прошли красочно? — отвечаю вопросом не вопрос.

— В том то и дело, что вполне спокойно, — морщит лоб Демьян, а я напряжённо стискиваю подлокотники кресла.

В смысле «спокойно»?

— Я уезжаю, — мигом подрываюсь с места. — Немедленно.

Нервно дёргаю плед на плечи. Хлипкий столик пошатывается, крышка ноутбука трясётся. Подскакиваю с места и с громким писком хватаюсь за ушибленную коленку, а затем вновь падаю на месте.

— Лана Романовна, мы уже обсуждали, — выдыхает мой адвокат, пока я смаргиваю приступ паники. — Без лишних передвижений, это риск. Затаится, выдохнуть.

Да, да.

Именно.

Я сильная и целостная личность. Даже если он заявится, или ковшом пришибу, или…

Не или. Пришибу и прикопаю под сиренью. Больше этот козёл меня никогда не тронет.

— Вы в доме одна?

— Относительно.

Задумчиво тяну зубами губу, наблюдая за тем, как моё «одна», перекинув через плечо топор и насвистывая под нос, целенаправленно вышагивает к моей сирени. Бодро так, марширует, хоть сейчас на парад.

Раз, два, раз, два.

Чётко, выверено. Типичный Громов. Ходит, разговаривает и трахается — всё у него в одном темпе!

Только скорость меняется, как у отбойного молотка.

Уф.

Похоже, утренний холодный душ придётся повторять.

Громов проходит мимо, даже не оборачивается. Будто не только сохранился перед выходом, так ещё и свечку за здравие воткнул.

— Демьян, а сколько лет дают за убийство в целях самообороны?

Адвокат кашляет. Задумчиво тру переносицу, наблюдая за Крестовым походом на мою сирень.

Щурясь, уточняю:

— С особой жестокостью. Но исключительно по неосторожности!

— Лана Романовна, я даже…

— Или думаете, что двенадцать ножевых, как самооборона, не пройдёт? — цокаю задумчиво и складываю губы трубочкой, а затем причмокиваю, наблюдая, как Громов, потянувшись, хрустит спиной.

Красуется, гадина. Со стройки он выполз, на работу, видимо, уже успел. Какого чёрта он вообще дома? Будний день на дворе!

Уверена, всё ради моей сирени.

Поймав мой взгляд, подмигивает, а затем отвешивает реверанс, покручивая топор. Подвисаю.

— Я как-то больше по гражданскому праву, — рассеянно хлопает ресницами Демьян.

— Так, а я по какому спрашиваю? Поножовщина, как говорится, дело исключительно семейное, — повторяю громче, выглядывая из-за экрана ноутбука, а затем, набрав побольше воздуха в грудь, выкрикиваю. — Да, Вячеслав Олегович⁈

Козёл!

На мою сирень! Средь бела дня! Скотина!

— Демьян, я перезвоню, — бросаю, не глядя в экран, а затем пулей срываюсь с места, теряя войлочные черевички. — Громов, стоять, бояться! Я твой топор тебе знаешь, куда засуну⁈ Люди добрые, хулиганы сирень вырубают!

И с последним криком кидаюсь с лестницы грудью на сирень.

Точнее, грудь-то я как раз подставляю местному сиренененавистнику, а спина надёжно укрывает примерно десять процентов куста.

Разросся за годы, да.

Но это не мешает мне героически раскинуть руки, наблюдая за скачущим взглядом Громова по зоне декольте, площадью до пупка моментом.

— Громов, давай договоримся, а?

— Как же? — усмехается, а затем скрещивает руки перед собой. — Светляк, цирк прекращай. Тебе палец дали, а ты локоть пережёвываешь.

— Бабушка сирень любила, — шмыгаю носом.

Правдоподобно. Вздыхаю тяжело, так, чтобы грудь вздымалась. Пальчиком невидимые слёзы смахиваю. Кошусь на Громова.

Прокатывает?

— Терпеть её не могла, просила меня каждую весну — осень срубить стабильно.

— Ну ой, — цокаю и закатываю глаза. — Это она для красного словца.

— Даже бензопилу мне как-то притащила.

— Ба любила преувеличивать.

— Потом сама за топор взялась, благо, что радикулит скрутил.

— Но ты же не срубил. Почему?

Зависает. Молниями своими щекочет ключицы, соски щиплет. Разглядывает откровенно, будто я на столе перед ним разложена, а Громов выбирает, с чего начать. И в груди где-то приятно так постукивает.

«Знаю я, почему ты, Громов, не срубил мою сирень. И теперь не срубишь. Не ржавеет первая любовь, да?»

Ой, всё. Ну не мент, а няшка. Играю бровями, кусаю губу, красуясь перед застывшим Громовым.

— Потому что участок твой был с домом, — зевает широко, а затем, встряхнув головой, присвистывая, обходит меня по кругу. — А теперь мой.

Что⁈

Разворачиваюсь на пятках ровно в момент, когда Громов высоко заносит топор.

— Громов! — кричу со всей дури.

И только после понимаю, что ору не только я одна.

Мы с Громовым синхронно оборачиваемся к калитке.

Вот вам и «эстетик момент». Хештег «облом», хештег «дерьмо».