Глава 12 · Одна дома

Гордость, уверенность и чувство победы растворяются через две минуты после гневного скрипа половиц.

Потому что вовремя закрывать рот — искусство сильных, правильно. А я жалкая трусиха, которая сидит теперь в четырёх стенах и трясётся от страха похлеще зайца, не сменившего на зиму шубу. Четыреста раз проверила все замки, окна и двери. Даже подвал.

Ещё не хватало, чтобы крыса оттуда просочилась.

Иногда страшно даже дышать. Мелькает мысль выйти на веранду или прогуляться по посёлку, но гоню идею сразу.

Уверена — стоит мне показать нос, его сразу сцапает когтистая лапа скользкой твари.

И я уже готова признать неправоту. Лишь бы Громов вернулся скорее и стены не давили так пугающе. Эх, говорила мне бабуля, что дело женщины — хранить домашний очаг! Только как его здесь хранить, когда то сквозняк шкуру морозит, то саблезубый тигр под окнами расхаживает. А мой мужик, который не мой вовсе, а чисто так, на две пещеры мимо крокодил, обиженный отправился мочить совершенно посторонних саблезубых тигров.

Ёжусь, закусив губу. Нехорошо вышло. Взрослая баба, а веду себя, как малолетка обиженная.

— Дура ты, Лана Романовна, — поглаживаю потрескавшиеся и потускневшие от времени хромированные прутья изножья, бесцельно блуждая вокруг взглядом. — Чужие люди давно, за что срываться?

Потому что где-то там всё равно не чужие. Как в любом фильме на старой видеокассете. Чтобы не происходило на плёнке, она одна. И не вырезать уже.

Железная старенькая бабушкина кровать скрипит растянутыми пружинами, когда подаюсь вперёд. Скрещённые в позе лотоса ноги приятно наполняются теплом, когда приподнимаю задницу и тянусь за конвертом, лежащим на столе в углу комнаты.

Сгребаю его вместе с ажурной салфеткой, которая с запахом чистоты несёт следом аромат детства.

Я же тоже умею. Вот так, да. Как бы эту салфетку и не я делала. Губы вздрагивают, пока перебираю узоры, натыкаясь на неровности. То нитка вылезет, то крючок мимо пролетит. Бабушка заставляла распускать, а мне так нравилось.

А сейчас бы, наверно, распустила.

Кошусь на конверт, который не даёт мне покоя. Зачем Громов его оставил? Или просто не успел убрать?

Все документы он собрал, я видела. Тщательно и дотошно, а затем убрал. И когда зашёл, в его руках ничего не было.

Или было?

Задержав дыхание, открываю бумажный носик и заглядываю внутрь. Разочарованный вздох ложится на высохший клей, царапающий пальцы.

Пусто.

Но я готова поклясться, что видела, как его содержимое вывалилось!

Зачем оставлять пустой конверт?

Кручу, верчу, пробую на зуб. Нюхаю, пихаю под струю солнечного света. Ничего. Никаких признаков того, что в нём хранилось.

В порыве шпионского ажиотажа вбиваю в поисковик дополнительные методы по исследованию бумаги на предмет посланий.

И самое крутое моментально забирает внимание.

Подрываюсь с места и переворачиваю попадающиеся под руки полки в поисках свечей. Когда нахожу, с восторгом пищу, сооружая на столике нехитрую конструкцию. Свеча, подсвечник, бумага. Вообразив себя едва ли не гадалкой в шестнадцатом поколении, важно напяливаю в порыве вдохновения на волосы цветастый платок и внимательно смотрю в зеркало.

Не то. Такой, подкинутый цыганам ребёнок, которого те брать не хотели и назад с мольбами сдавали, но он всё равно сбегал в табор к лошадям. Недовольно причмокиваю и оглядываюсь на чемодан.

Очень медленно до меня доходит истина: впервые за долгое время мне. Никуда. Не нужно. Вот вообще.

И от понимания собственной свободы, пусть и короткой, и такой непостоянной, напрочь сносит крышу. Внезапно плевать на то, нашёл ли меня Слуцкий? Нет? Что завтра случится. На всё плевать.

Легко, хорошо и весело!

Лечу к чемодану и перетряхиваю косметичку. Выбор падает на яркую палетку, купленную в глубокой депрессии. Затем вытаскиваю самые цветастые наряды. Кожаная юбка в пол с джемпером кровавого цвета мигом летят в дополнение к бабушкиной коллекции платков. Обматываю ими бёдра, делаю цепочку из кругляшков серёжек и втыкаю в ухо.

Довольная своими стараниями, кручусь перед зеркалом. Вот теперь меня цыгане лёгкостью за свою примут! И хоть и не видно, цепляю на щиколотку цепочку.

Красота. Эх, мне бы в детстве такую коллекцию косметики и вещей!

Подмигнув себе в зеркало, я подрагивающими от смеха губами зажигаю фитиль.

— Суженый мой ряженый, — таинственным голосом говорю, водя бумагой над огнём. — Явись ко мне разряженный. Или как оно там?

Зеркало молчит, конверт тоже. Только пламя подрагивает под движение воздуха.

— Эх, ни романтики, ни магии, — обиженно цокаю на конверт и кладу его рядом со свечой на стол. — Только грим зря перевела. Ты в курсе, чё почем? Денежка сама себя не насосёт. Эх и как смывать-то? Меня в таком виде и мать родная не узнает, — бубню себе под нос, отправляясь в скромный санузел, явно сооружённый на скорую руку.

Подача воды так себе, я уже выучила. Прижимая к груди мицеллярку и ватные диски, оглядываюсь, пытаясь найти пятый угол, в который всё можно спихнуть. Он, к слову, находится быстро. Полочка, прикрученная на еб твою, мать и честное слово, прямо перед глазами над умывальником, вместо зеркала.

И на ней гордо восседает кот!

— Кыш! — шиплю на него, но тот лишь хитро щурится. — Кому сказала!

Судя по всему, не ему. В итоге, помогая себе коленом, сжимаю кучу вещей в объятиях. Кран открывается не с первого раза. Когда я красная и, порядком уставшая, смачиваю пальцы под струёй воды, кот, наконец, понимает намёк.

И спрыгивает на пол, смерив мня возмущённым взором.

— Сразу бы та…

— Мяу!

— Да что с тобой делать! — восклицаю, хныкая, и разворачиваюсь. — Ты же как-то зашёл, правда? Тебе прям обязательно нужна моя помощь для открывания двери?

— Мяу, — невозмутимо упирается мордочкой в косяк. — Мяу.

— Что б тебя! — со злости толкаю дверь.

И в нос вместе со сквозняком влетает густой запах гари.