Глава 15 · Загадка полыхающих половин

Громов, собственной персоной. Стоит под единственным на участке фонарём, жаром пышет, от которого несчастные комары дохнут и замертво падают.

Какая сирень с Громовым вырастит? Никакая. Аура у него, живодёрка.

Смотрит так, будто у меня на лбу штрихкод. Пикни и в глазах засветится: «Колбаса деловая, Громовская, пятьдесят два килограмма». А я не Громовская! И не Слуцкая! Своя собственная я.

Но кто меня спрашивал?

Возмущённо поправляю разнопёрую шаль на плечах. Надо было, чтобы Виктор хотя бы в щёчку чмокнул. А что? Громов здесь со своей Ленкой обжимается, а мне нельзя? Эх, жалко теперь даже, что Виктор не успел, что он там собирался, сделать.

От меня один поцелуй не убудет, а багровеющее от ревности лицо Громова — бесценно. Да, да. Есть вещи, которые ни купить, ни украсть. Мне ничто так морщины не разглаживало, как его налитые кровью глаза. Молодею с каждой секундой. Это бы чувство сцеживать и по банкам разливать — уф, озолотиться! Никакая слизь улитки азиатской центеллы рядом не ползала.

Мир без баб неуверенных в себе. Как я сейчас. Когда мне нос опускать, если здесь представитель тестостероновой маскулинности ладонью от жуков отмахивается и жмёт руку своему предполагаемому сопернику, а сам взгляда не сводит. Крепкого, забористого. Пробирает в мурашки. Струится пьянящим вином по венам, теплом разливается.

Поцелуй вспоминается сразу же. Яркий, острый, уверенный. Тело поскуливает, припоминая мурашками, где именно его губы и руки блуждали.

Остывшее было лицо вспыхивает. Отворачиваюсь, разглядывая кратеры на полной Луне. Красивая, пузатая. Сияет, прямо как мой штрихкод на лбу. Тот самый, ага.

— Как?

— Обошлось, — хмыкает Жаров. — У вас что?

— Работаем, — пространственно отвечает Громов.

То ли пожар так сказывается, то ли общий стресс. Но резко хочется, чтобы Жаров растворился. Я двадцать семь оправданий неявившемуся Громову, зачем придумываю стою? Чтобы потом одной на железных пружинах спать?

Баня снова на ум лезет.

То ли овуляция, то ли полнолуние. Голова кругом идёт, ноги подкашиваются. Не колени, а шарниры. Того и гляди на шпагат расползусь, не соберёшь.

А желудок предательски подаёт сигнал бедствия. Громкий, с отдачей и последующим эхом. Чтобы каждый в деревне знал, куда срочно тащить подношения.

Ошарашенно распахиваю рот и прижимаю ладони к истерично спазмирующему животу.

Тюленюшки, сиренюшки!

Ещё бы. Конечно, у меня галлюцинации! И слуховые, и предоргазменные. Организм от голода дохнет, вот и мерещится, словно в пьяном бреду.

Одним чаем сыт не будешь.

Растерянно оглядываюсь, пока мужчины умолкают и оба оборачивается на меня.

— А магазинчик у вас какой-нибудь есть? — смущённо царапаю носком землю.

Громов моргает снова и снова, а затем переглядывается с растерянным Виктором.

— Не ела? Целый день?

Смотрит, будто мне пять лет, а в голове вместо мозгов солома. У меня уважительная причина, между прочим! Я пожары здесь тушила!

— Ты сказал, никуда не выходить! — моментально перехожу в нападение, уперев в бока руки. А затем запоздало соображаю, что мы не одни. — В смысле, ну, что ключей там нет, оставлять дом незакрытым, — лепечу что попало и активно трясу ладонями, призывая Громова помочь и поддержать легенду.

Какой! Сначала погибли намёки, а после родился Громов. Истукан мойдодырный.

— Ладно, пошёл я. Дела, — ударяет по рукам Виктор.

Громов разворачивается и молча, ничего не говоря, направляется следом за Жаровым. Мой организм, рискующий нарваться на незапланированную голодную смерть, опережая других претендентов на премию Дарвина, подталкивает меня вперёд.

— Слав, ты только скажи, куда за продуктами сходить, — топчусь возле него, выписывая цыганские танцы.

— Закрыто всё, — отмахивается, как от назойливой мухи.

И я снова злюсь. Что за мужики пошли. Вон, жаров какой. Наверняка бы без еды не оставил.

— Громов, ну вот прям всё-всё?

— Всё-всё, — зевает в кулак под скрип калитки. — Я в город. Сиди.

— Нет! — в панике выкрикиваю и хватаюсь за рукав его куртки, а Громов вопросительно выгибает брови.

— Я боюсь. Одна, — бубню недовольно и шмыгаю носом. Затем хлопаю ресничками и, стискиваю пальчиками рукав потрёпанной грубой кожаной куртки, приподнимаюсь на цыпочках. — Можно с тобой?

В успехе уверена на двести из ста. Мне Слуцкий отказать не мог, когда я так делала! А здесь Громов. Он вообще в душе очень мягкий и добрый. И отзывчивый!

Вот ещё пара секунд и растает.

Когда уголки тонких губ дёргаются, я победоносно улыбаюсь. Но так и застываю ошарашенная раздавшимся внезапно смехом. Громогласным таким, богатырским. Так, чтобы даже дух банник, погоревший баб Нюры, услышал.

Врастаю в землю, не понимая причин истерики.

— В зеркало себя видела? — пищит, утирая слёзы, а я возмущённо распахиваю рот.

— Громов, ты хамло.

— Тебя ни то, что в магазин, на вокзал никто не пустит, — кашляет, прочищая вибрирующие от гогота связки. — Фух, мама дорогая, Светляк, у нас такие в КПЗ через день отдыхают. Я за молоком к прилавку отвернусь, мне где тебя потом искать?

— Как дала б тебе, — бубню и, игнорируя подрагивающую в судорогах фигуру, обхожу вокруг. — Где твой сарай? В него хоть в приличной одежде можно?

— В приличной — можно. В твоей — сомневаюсь, — хмыкает в спину, а затем, не дожидаясь реакции, подпинывает между лопаток. — Иди уже. С другой стороны дома. Да куда ты чешешь, вот стоит.

И, словно в подтверждение, старенький крузак приветливо моргает натёртыми габаритами.

— Громов, серьёзно? У тебя комплексы или что?

— Ты прекрасно знаешь про мои компексы, — внезапно обжигает дыханием ухо, да так, что кровь в венах разворачивается и резко в обратную сторону циркулировать принимается. А затем отвешивает увесистый шлепок по пятой точке.

Обезоружено моргаю, стискивая раненое полушарие.

— Залезай, — невозмутимо выдаёт Громов, пока я растираю полыхающую булку. — Пока сидеть не больно.

Поперхнувшись, давлюсь слюной.

Ой.

А кто-нибудь подскажет, это считать за подкат, грубый флирт или старая дружеская беседа ещё прокатывает?