Глава 22 · Береги честь с молоду, а бургер — в желудке

О том, что голодна, вспоминаю под шум шагов в коридоре. Постоянные клиенты сего заведения то ли собираются спать, то ли, наоборот, шуршат ключами и полами одежды, матерятся сквозь зубы, предвкушая скорую встречу с семьёй.

Интересно, а кто-нибудь ещё не изменяет? Или способность контролировать себя теперь не в почёте.

У кого-то на пол летят ключи. Приподнимаю голову, реагируя на резкий звук, а истерзанный организм откликается. Хватается за посторонние шумы, как за соломинку, спазмами врываясь в мой мозг.

Мол, а вдруг война, а я голодный?

Следом просыпается и остальное бренное тело. Возмущённо постанывает в мышцах, обвиняюще простреливает спину. Напрочь забывает, что, вообще-то, вчера ему очень даже нравилось!

Громов довольно хрюкает во сне и расползается в улыбке, фиксируя меня на кровати добротным таким срубом, именуемым по какому-то странному стечению обстоятельств его ногой.

Намертво.

Дёргаюсь, как в глупых мультиках, пытаясь выбраться из-под туши. От перенапряжения позвоночник хрустит, но Громов не сдвигается ни на миллиметр.

Мои бедные пальчики на ногах, белые как мел, печально выглядывают из-под одеяла. Смотрят на меня грустно предупреждая, что ещё немного и чёрными они станут не из-за педикюра, а от отсутствия поступающего в них кислорода.

Когда ручка входной двери в наш номер поворачивается, до мозга ни сразу доходит сигнал бедствия. Я парализовано наблюдаю, как потёртый серебристый кончик почти беззвучно клюёт сначала раз. Затем ещё раз.

А следом добавляется металлический лязг и едва слышимый щелчок.

Через мгновение я уже лежу, намертво прижатая к подушке широкой ладонью, а громов сидит, вытянув руку с пистолетом.

— Уборка номера, — пищит испуганно горничная, которую только слышу, так как за Громовым разглядеть ничего невозможно.

— Сами уже, — в желудке.

— Я пойду?

Громов кивает, а пистолет оказывается на тумбочке.

— Я табличку вам повешу, чтобы не беспокоили, — лепечет горничная перед тем, как хлопнуть дверью.

Громов с мощным выдохом падает на подушку, пока я ёрзаю недовольной гусеницей. Потому что никакой свободы выбора с ним! Что это такое? Сидеть, лежать, сосать?

Ой, в смысле…

Ну, всё равно уже все всё поняли.

— Тревожные расстройства нужно лечить, Громов, — хриплю перетёртыми связками, обиженным жуком, когда Громов, наконец, замечает мою возню и ослабевает давление. — А то к старости на своих кидаться начнёшь.

— Злая, — хмыкает, игнорируя мой посыл, а затем смачно чмокает в плечо под мой протестующий писк. — Значит, голодная.

— Поесть же мне вчера никто не дал.

Ржёт, пока я яростно окукливаюсь при помощи одеяла, оказавшись к нему спиной.

— Ты схомячила по пути четыре булки.

— Они в стресс рассосались! — лягаюсь возмущённо, пока его тяжёлая цепочка прохладной змейкой касается моей щеки.

Честно говоря, я даже и не помню, чтобы ела. Слишком бешеный день выдался. Второй подряд. И сегодняшний не обещал быть легче.

Хотя бы потому что ночь растворилась, а очень взрослые мы не просто поражались, что само по себе такое, но ещё и не предохранялись.

И судя по пряному запаху спермы в воздухе и липким бёдрам, это мы тоже вчера очень по-взрослому решили. В одно Громовское хлебало.

— Микроволновка есть. Но ты же её скорее сожжёшь, чем еду в неё засунешь?

— Ещё мне чужих кишечных палочек в качестве вкусовых добавок не хватало, — бубню из своего кокона, а следом с любопытством вытаскиваю нос. — Холодное съем, а чашки кипятком обдай.

У Громова звонит телефон. Он хватает аппарат, натягивает джинсы на голое тело и, приложив тот к уху, сжимает в зубах сигарету и исчезает на балконе. Воспользовавшись свободой, испаряюсь в душе. На этот раз проверяю, что дверь закрылась.

Не готова я сейчас к незваным гостям.

К тому моменту, когда грозовой тучей возвращается Громов, я успеваю и закончить свой нехитрый утренний туалет, и, свежая, одетая и внезапно, довольная, позавтракать. И это без своего набора бесконечных кремов, бадов и прочего. Нет, конечно, кожа в мои чуть-чуть годиков спасибо не скажет, поэтому как только доберусь до чемодана — маска на ебало, фейсфитнеса, лимфодренаж и стояние на гвоздях с последующим детоксом от неправильных углеводов.

Но сейчас мне вкусно, ярко и свежо.

Вот он что, мойдодыр животворящий делает.

— Наконец-то, ты, грязнуля, мойдодыру угодил, — пропеваю выплывшую из памяти строчку, с удовольствием отхлёбывая остатки чая.

— Чего?

— А, так, — отмахиваюсь и, как заряженный на подвиги боец, подпрыгиваю и вытягиваюсь по стойке смирно. Затем прижимаю одну ладонь к голове, имитируя берет, и прикладываю под воображаемый козырёк другую. — Товарищ майор! Слуцкая к исполнению приказа готова! — чеканю.

— Чай наведи, боец, — цыкает недовольно, а я разочарованно вздыхаю.

— Блин, ну Громов, — обиженно пинаю его в плечо, пока он настойчиво ищет что-то в телефоне. — Какой у нас план? Я же знаю, что он есть. Ну, расскажи мне.

— Сахар, кипяток, пакетик. Выполнять, — многозначительно дёргает бровями, а затем снова прижимает к уху телефон. — Здорово, это Громов. Узнал?

И снова растворяется на балконе, закуривая новую сигарету прямо под табличкой с перечёркнутой сигаретой.

Что за неуважение к закону?

— Бу-бу-бу, — бурчу, нарочито громко стуча ложкой по краям чашки. — Какие мы важные. Ничего, что речь о моей жизни, вообще-то?

— А ты ей херово распоряжаешься, женщина, — ехидно раздаётся у меня над головой, а я подпрыгиваю.

— Громов!

Он выхватывает кружку у меня из-под носа, обжигая кипятком пальцы, но даже не вздрагивает. Отпивает смачно парящую жидкость, а я вновь чувствую, как в глубине живота просыпается нечто первобытное.

Мамонты, саблезубые тигры, очаги.

Невозможно с Громовым думать, как современная женщина! Какая здесь современная, если в голове ничего, кроме инстинкта выживания и размножения? При чём первый активно преобладает над вторым!

Особенно когда тёплые губы смачно влетают в мои, на миг сминая их, а затем исчезают, заставляя немо хватать воздух.

— Громов! А ты немного…

— Всё, Светляк, не отсвечивай, — отмахивается, залпом допивая чашку. — Пять минут и валим отсюда.

Ещё бы знать, куда.

Эх, сирень моя сирень. Пока Громов исчезает за дверью душа, я печально кошусь в окно. Там, во дворе, стоит такая же, развалистая и ароматная. Обнимаю себя за плечи и дёргаю повязанный банданой платок.

— Ты знала, что он меня не бросит, да? — шмыгаю носом, а широкие ветки успокаивающе шелестят под налетевшим ветром. — Ещё, наверное, и наказала ему. Потому он меня и не выгнал, да? Сначала перед тобой неудобно было, потому что обещал. Потом чувство вины сожрало. Какая же ты умная у меня, ба. Всё поняла, всё разгадала.

Внезапная мысль.

Какая, к чёрту, здесь горничная? В гостинице, куда все едут за несупружуским досугом, они не заходят даже без табличек. И почему она не закрыла дверь? Ещё и возилась полчаса с замком.

— Я дура.

Осознание наваливается кипящей волной. Срываюсь с места, но поздно. Мой крик тонет в знакомой ладони, воняющей какой-то дрянью.

— Ещё какая, любовь моя, — шелестит змеиным шипением у меня на виске, пока я беспомощно брыкаюсь и пищу, напитываясь ядовитыми парами, скованная в отравляющих меня объятиях. — Ну тише, тише. Хватит. Потихоньку, милая, я же не хочу делать тебе больно. Сейчас немножко поспишь и будешь дома…

Когда я моргаю последний раз, прежде чем окончательно вырубиться, перед моими глазами улыбается бабушка, сидя под раскидистой сиренью, а вокруг неё бегают наши с Громовым дети.