Глава 24 · Устройство «абьюзер обыкновенный»

Перелезать через ограждение парка с помощью Слуцкого, чтобы типа не делать крюк и надрать веток сирени, больше похоже на сон, чем на реальность.

Пока тычусь носом в раскидистые ароматные соцветия, ненароком думаю, что где-то там надышалась чего-то и умерла.

Задуматься только! У меня между ног голова Слуцкого. Мои бёдра лежат у его на плечах, а я карабкаюсь на измученную изгородь. Чёрные золотые вензеля уже оставили следы на моей одежде, что корочками краски прилипла то там и здесь, подсвечиваясь на солнце.

Задираю голову и на миг фокусируюсь на небе. Чистое, не облачка. И в воздухе самая настоящая весна.

Скорее бы закончилось… Это. Развод, побег и остальное. Понятия не имею, куда и как мы дальше тронемся с Громовым? Что делать с домом?

В одном уверена точно — дома я разберусь. А здесь — дома. Среди сиреневых веток, карабкаясь по забору или проливая баню от пожара. Рядом со снующими любопытными соседями, где гомон и та самая песня, которую тянули бабульки вчера вечером.

И мотив такой. Весенний. Душа петь хочет.

Замечтавшись, нечаянно царапаю Слуцкого молнией только что купленной куртки.

Ещё один способ удержать его подольше в пределах города. «Как я пойду в тряпье»?

— Ты уверена, что бабушке нужна именно добытая ценой моей крови сирень?

«Я уверена, что бабушке нужна твоя голова», — мысленно отправляю послание улыбающемуся Слуцкому.

Эх. И сейчас хорош, чёрт. Не удивительно, что ещё одна нечастная девушка пала жертвой этого урода.

Бабушка не стерпела бы подобного у себя в доме. Достала бы двухстволку и тщательно присыпала золой под сиренью.

Да пожалуй, бабуля не вынесла бы.

Но явно догадалась. Не зря же поставила на Громова.

Про то, что из-за его постоянного контроля и страха я не посетила её похороны, вовсе молчу.

Не посетить её похороны.

Немыслимо!

А за остальное не хватит и полного комплекта бренного тела.

— На меньше она не согласна, — ехидно хмыкаю, подтягиваясь за влажные прутья, отдающие запахом зелени. — Сейчас я.

За годы жизни с тираном я отлично изучила Слуцкого. Он стандартно проходит четыре стадии. Сейчас тормозит на самой сладкой. Именно из-за неё наивные девочки верят, что случившийся ужас — лишь помутнением рассудка.

Потому что в сахарную стадию нет мужчины внимательнее, страстнее и романтичнее, чем абьюзер. Он будет целовать ваши ноги, песок и прочие вещества, источаемые вашим телом. Пить каждую слезинку счастья, как вкуснейший нектар. И дарить, дарить и дарить, обещая самое звёздное небо в алмазах, которые с радостью повесит на вашу шею, прикрывая оставленные синяки.

И вы расцветёте, да. Поверите. И в бриллианты, и в любовь, и в каждую сказанную ложь. Потому что покажется — никто не полюбит меня так страстно и искренне! Он просто…

И дальше по тексту.

Такой период называется «медовый месяц». Но с каждым кругом он становится короче и короче, пока и вовсе не доходит до минимума, загоняя жертву под пресс агрессора.

Я не стала исключением.

Слуцкий никогда не скупился на ухаживания. Первое время я, как и любая святая наивность, воспринимала его выпады проявлением заботы.

Первый раз он меня ударил на нашей свадьбе. Естественно, как девочка, никогда не знающая подобного обращения, я рванула в ЗАГС моментально.

И, как святая невинность, купилась на миллиард покаяний. Поверила в помутнение рассудка, в перенапряжение. В то, что мир вокруг будет принадлежать мне. Что он боится потеряться меня настолько, что прекратил себя контролировать.

Я поверила, что ужас закончится и мы будем счастливы.

И ещё раз, через год.

И снова.

Потому что когда уходил тиран, появлялся романтичный и до безумия невероятно обожающий меня Женечка.

Наверное, в это я и влюбилось. Он кидал к моим ногам всё. Букеты с бриллиантами забивали образовавшуюся предательством Громова дыру, возвращая веру в мою собственную ценность, важность и желанность.

В «медовый месяц» Слуцкий возносил меня на седьмое небо.

Именно такой Слуцкий сейчас соглашается на любой мой каприз. И послушно даёт время Громову, сам того не подозревая.

Который, по-моему, что-то совсем передумал меня спасать!

Уже и местные приличные магазины обошла, и сирень воровать полезла. А его нет и нет. Ещё немного и рванём в деревню. Там из камер наблюдения дай бог одна километров за двадцать до, где-нибудь на трассе, под кладбищем.

Я надеюсь.

— Ножки переломаешь, Светляк, — раздаётся бесцветно сбоку.

Вспомнишь солнышко, да? Едва удерживаюсь, чтобы не заорать от счастья.

Лишь пищу. Сначала от радости и облегчения, а затем от пронзившей икры боли. Потому что Слуцкий стискивает их чересчур яростно. От неожиданности выпускаю ветку из рук, и она пружинит назад, хлестнув мне по лицу.

Влажная полоса пощипывает под пальцами, пока я разглядываю сканирующих друг друга мужчин. Они испытывают друг друга взглядами. Если прошлая их встреча была похожа на хождение по льду, то сейчас на тротуаре перед забором парковой зоны ринг.

В синем углу.

— Громов.

В красном.

— Дочь мою верни, урод.

Стоп. Что-то новенькое. Распахиваю рот. Смотрю на одного, другого.

Немая сцена со сверчками. Моя челюсть падает так низко, что, по-моему, сталкивается с затылком Слуцкого. Слуцкий медленно опускает меня на землю, а я вопросительно смотрю то на него, то на Громова.

В груди щемит.

Неужели пострадала девочка?