Эпилог

Некоторое время спустя

Вы когда-нибудь пробовали катить чемодан по размытой грунтовой дороге, по которой не проехала ваша машина, застряв на полпути?

Незабываемые ощущения!

Грязь, говно и лёгкий ветер с лёгким привкусом земли на зубах, вместе с угрожающе курсирующими над головой тучами добавляют настроения. Нужного.

На убийство с особой жестокостью.

— Я тебе устрою, Громов, — зло пинаю покрытое чёрными пятнами когда-то белое недоразумение и смачно влетаю в лужу бежевыми лоферами, заливая брызгами брюки из экокожи.

Шляпка гневно бьёт по спине, плащ угрожающе развевается на ветру.

Как вместе со всем этим безобразием с неба жжёт солнце, ума не приложу. Но оно таки ставит целью испепелить меня прямо на глазах маленьких гусят, которых с громким га-га-га переводит через дорогу гусиное семейство.

Естественно, я торможу.

Потому что отец, видимо, за слоем грязи, усмотрев по мне лису, нервно бьёт крыльями и, вытянув шею, шипит, грозясь погрузить меня в геенна огненную.

Страшно?

Конечно.

Если бы не одно но.

— Сам ты, ш-ш-ш-ш! — рявкаю и взмахиваю чемоданом, а гусь недоумённо давится. — Не видишь, женщина беде! Куда наперерез⁈ Пшёл вон!

Ибо нечего бесить!

У меня зла ровно на одну персону отвешено!

Устав, останавливаюсь и, тяжело дыша, запрокидываю голову к небу. В кармане вибрирует телефон, который я уже устала менять.

«Госпожа Слуцкая, как вы прокомментируете…»

«Лана Романовна, буквально пару слов…»

«А правда ли, что…»

Шмыгаю носом, а затем тру его платком. Ловлю аромат свежего хлеба и печально вздыхаю.

Есть хочется.

И плакать.

И от счастья прыгать, прямо в этой чёртовой луже. Потому что хорошо.

А кто меня, собственно, останавливает?

Забив на шепотки и косые взгляды, я вприпрыжку отправляюсь, раскидывая вокруг куски грязи и влаги до нужного мне забора. Соседка Нюра давится чаем, завидев меня с терраски, а её строители, собирающие баню, роняют какую-то балку.

Хватаюсь за скрипучую калитку и с наслаждением распахиваю её, ступая загвазданными кедами на почищенную тропинку.

— День добрый! — ору, перекрикивая визг Васькиного мотоблока, который тот, судя по всему, запускает дело без дела.

— Здрасьте, — хором летит со всех сторон. — А вы чьих будете?

Слуцкая.

Не идёт мне, да?

— Внучка я баб Тамары, — улыбаюсь, щурясь на солнце. — Не узнали, что ли, баб Нюр? Света я.

— Светка, — ахает она, — ой, мамочки родные. А я то думаю, что у нас здесь за машины такие богатые разъездились. Ой, ой! — голосит, поднимаясь с места, пока я с наслаждением купаюсь в рее реакции. — Моя хорошая! Клань! Иди сюда, Светка приехала!

— Какая Светка? Громовская, что ль? — показывает голову из-за стола вторая бабулька. А затем, схватившись руками за лицо, подскакивает. — Точно. Наша Светка приехала! Мама дорогая, господи, а худая то!

Они подлетают с мест, бегут ко мне. Я — на встречу. Обнимаемся, смеёмся и плачем.

Как я и хотела.

— А Славка где?

— За тобой в Москву поехал, — рычит недовольное за спиной, а бабульки, зардевшись, многозначительно переглядываются. — На телефон отвечать не учили?

Упс. Виновато улыбаюсь.

— Ой, всё. Нам пора, там сериал, — квокочут бабульки, перебирая ногами, то и дело постреливая взглядами в нашу сторону. — Молодёжь.

Приятно быть молодёжью.

Разворачиваюсь и встречаюсь взглядом с обозлённым и равномерно покрытым грязью Громовым. Мы долго сканируем друг друга, пока пузырь смеха не лопается, достигнув максимума.

— Вброд пошёл забирать?

— Чего ржёшь? — смеётся, утирая слёзы, пока я судорожно тру гудящие от хохота щёки. — Я слишком долго ждал.

— Три недели вместо трёх лет? — хрюкаю. — Ой, всё. Не могу больше смеяться.

— Это долго.

Согласна.

Долго.

— Это читерство, Громов. Мог бы и предупредить! — обиженно выдыхаю, вручая ему в руки чемодан и, не дожидаясь реакции, забираюсь на веранду и плюхаюсь за стол.

Пальцы касаются чистой поверхности скатерти, перед глазами свежий букет сирени, а вокруг вазы — ягоды и фрукты. И это так мило, что злиться больше не хочется, совсем.

Потому что вижу, что ждали. Сразу как-то неудобно, что я здесь, как свинья, развалилась. Но Громов успокаивает меня, когда валится напротив, на скрипнувший стул.

— Слуцкого много лет разрабатывали и без моего участия, — хватает со стола яблоко и протягивает мне.

Принимаю с подозрительным прищуром.

— Прямо-таки без твоего?

— Где я, а где Москва? — фыркает, обводя пальцем замысловатые узоры. А затем отворачивается.

«Скоро я твоему Слуцкому руки с ногами местами поменяю».

«Удивительно, как раньше не вышел».

— Гро-омо-ов.

— Разве совсем немного, — отряхивает руки, а затем обтирает ладони о синий оазис на джинсах, уцелевшей от грязи.

Значит, я всё поняла правильно. На самом деле Громов давно участвовал в операции, развёрнутой вокруг Слуцкого.

— А мне почему не сказал? Подозревал?

— В том, что ты знаешь о его участии в наркобизнесе? — киваю, а Громов морщится. — Сначала, да, честно говоря. А потом, когда понял, что этот козёл с тобой делал, подозрения спали.

Обидится бы, только не за что.

Да, не про наркобизнес, но про многое другое я и правда знала. Только припереть ничем нельзя было. Если бы я понимала, как Слуцкий замешан в поставках нового наркотика из-за рубежа, а также укрывательстве всей схемы, я бы немедленно разыграла главный козырь.

— Но всё равно не сказал.

— Не хотел обнадёживать. Если бы не получилось, меня ждали три скучнейших года без особо радужных перспектив, — царапает ногтем поверхность стола, под моё внутреннее ликование. — Светляк, не смотри так.

— Ты милашка, Громов.

— А ты — коза, Громова, — шикает, пока я, поставив локти на стол, расплываюсь под солнышком от его реакции.

Столько раскинутых вокруг обещаний. Просто так, между прочим. Без заверений в вечной любви и ползаний на коленях.

Так, оно, наверное, и нужно мне было всегда.

Просто чувствовать, что меня любят по-настоящему.

— Колись уже. Как же ты всё ускорил?

— Я? — притворно прикладывает ладонь к груди и пучит глаза. — Да ты что, я не имею к этому никакого отношения. Так, где-то камера записала, где-то Сонечка что-то слышала. Где-то Миха нашёлся, Диана там кое-что вытащила.

— Диана?

— Мать Сонечки, — мрачнеет Громов, а затем, споткнувшись, тянет через стол ко мне руки. Я послушно подаюсь вперёд, пока мои похолодевшие пальцы сгребают горячие ладони.

— То, о чём не знает жена, часто доступно любовнице.

— Скорее, Слуцкий стал жертвой собственного тайм-менеджмента и самонадеянности. Миха никак не мог допустить, чтобы Сонечка покинула пределы дома, — хмыкает Громов, а я удивлённо выгибаю брови.

— Ты хочешь сказать, что…?

— Что у Сонечки теперь есть очень крутой папа.

— За три недели?

— Всякое случается, — пожимает плечами, выдавая сноп игривых искр. — Ну, что, госпожа Громова, как дом делить будем? Вдоль или поперёк?

— Вообще-то, во-первых, вы ещё ничего не предлагали, а я ни на что не соглашалась, — многозначительно дёргаю бровью, под смешок напротив. — Во-вторых, я очень хочу помыться, но в баню мне нельзя. Потому что, в-третьих…

— Даже в-третьих.

Шлёпаю его по плечу, а Громов глупо хихикает, опадая обратно на спинку стула.

— В-третьих, Громов, я и так теперь имею право находиться в этом доме. По крайней мере, на ближайшие девять месяцев. А после ты будешь обязан обеспечить нас жильём.

Хлопает ресницами, пока краска медленно отливает от его лица.

— Громов, если тебя раньше времени хватит инфаркт, я не смогу получить долю в этом доме, так как вряд ли Рита согласится сдать ДНК, чтобы лишиться половины наследства. Так что если решил откинуться, так и знай, твоего ребёнка по закону запишут на Слуцкого.

— Кого?

— У-у, как всё плохо, — встаю и дефилирую к застывшему на стуле Громов. Затем нависаю над ним и, схватив ладонь, припечатываю её к животу. — Если всё пройдёт хорошо, то ты станешь папой.

— А-а-а, — тянет, пока я мысленно разбиваю о его голову вазу. — Тогда ничего я тебе предлагать, пожалуй, не буду.

— В смысле?

— В смысле, боец Громова, теперь тебя никто не спрашивает, — подаётся резко вперёд и под мой ошарашенный визг подхватывает на руки и кружит, пока я не перехожу на ультразвук.

Где-то на заднем фоне стрекочут кузнечики. Васька ругается на мотоблок, а баб Клава с баб Нюрой прибавляют турецкий сериал, в котором Серкан Болат снова плохо себя ведёт, пока меня окутывает облаком нашей первой любви.

Я дома.

И больше совсем неслышно, как из кармана поёт Олечка Бузова.