Глава 9 · Гидрометцентр моего настроения

— Прошу простить за вторжение. Дверь была открыта.

Дыхание спирает. Его голос, словно убаюкивающая змею музыка факира. Который доиграет мелодию и захлопнет крышку прежде, чем отправится дрессировать несчастную рептилию. Чтобы после выставить напоказ.

Тошнота подбирается к горлу.

Сука вежливая.

— На выход. В отделении разберемся.

Уф. Подглядеть бы, одним глазком. Громов тестостерон по стеночкам размазывает, пока скользкий змей шипит во все стороны. Крутится ужом на сковородке, анаконда недоделанная.

— А вы, простите, как могу к вам обращаться?

— Товарищ майор.

— Товарищ майор, давайте обойдемся без отделения? Я человек серьезный, и здесь вам все, что нужно, подпишу, и контакты оставлю, и паспортные данные. На случай, если что-то пропало, компенсирую. Недоразумение. Приехал поговорить на тему выкупа дома бабушки для супруги, дверь открыта…

Вот тварь!

Едва не вылетаю, чтобы надавать наглецу по лицу. От всей души и с самоотдачей. Козлина! Меня он приехал прикопать под моей же сиренью! А сейчас зубы заговаривает!

«Громов, не верь ему!» — скрестив пальчики посылаю мысленный сигнал.

— Слуцкий?

Нет, нет, нет! В голосе Громова сомнение. И я жалею, что слету не рассказала ему о причинах моего побега.

С другой стороны, а что он сделает? В отделение утащит? Так два звонка и Слуцкий снова на свободе, а я где-нибудь в пансионате для психически неуравновешенных в лучшем случае.

— Да, он самый, Евгений Витальевич Слуцкий. А вы, я понимаю, владелец поместья?

— Да.

Ой, что-то мне не нравятся его интонации.

— Как интересно, — тянет Слуцкий, а половицы скрипят, прогибаясь под его весом. — Громов Вячеслав Олегович, верно?

Уф.

Судорожно оглядываюсь. Громова надо как-то спасать срочно. Эта тварь его загрызет и скажет, что так было.

— А ты не подкрадывайся, я вилять не собираюсь. Мне скрывать нечего.

— Любопытно. И отрицать не станешь?

— Зачем? Ты же в доме шарахался, вещи ее видел. Да, я тот самый Громов. Да, Света здесь была.

Чего?

Громов сдать меня решил? Вот так сразу? Да что я ему сделала-то⁈

От обиды колени подкашиваются. Я готова, значит, жизнью рискнуть, грудью лечь, а он что? Эх, перевелся мужик на земле, вымер весь в эпоху айти и интернета. Правду говорят, скоро они сразу в очках и буквой зю рождаться станут.

— Дальше, Громов. Пока у меня терпение не кончилось.

— Ничего, что. Приехала могилу бабки проведать, остановилась у себя. Сегодня кто-то ей позвонил, подорвалась утром, как резанная, тряпки в рюкзак покидала и уехала.

Куда уехала?

Не дышу, переваривая информацию.

— На чем?

— Она не докладывала. Сказала, пусть тачка постоит. Ну, а мне жалко что ли? Пусть стоит. Барахло ее не знаю, куда деть. Заберешь?

— Зачем же, — задумчиво цокает мой никак не бывший муж, пока я не дышу от бесперебойного гула в голове. — Вернется же она. За машиной. Вот и вещи отдашь.

— Тоже верно, — равнодушно выдает Громов. — Мне на работу пора. Если в отделение не надумал, покинь территорию.

— Сделку по дому обсудим?

— Высылай предложения на почту, а я рассмотрю. Она же у тебя есть, верно?

— Всего доброго вам, товарищ майор, — хмыкает Слуцкий вместо ответа.

Затем хлопает дверь.

Но все равно, когда с меня срывают полиэтилен, я взвизгиваю от неожиданности. Только вместо того, чтобы заорать, беспомощно моргаю, упираясь губами в широкую грубую ладонь Громова.

Только на сей раз никаких громовых раскатов. Серые радужки в осенней тусклой измороси.

Гидрометцентр моего настроения.

— В подпол. Быстро, — шепчет едва слышно, а я заторможено моргаю. — Бегом!

Я успеваю вовремя. Ибо едва моя макушка исчезает в яме, а сверху приземляется полиэтилен, как раздается скрип шпингалета, затем оконной рамы, а следом знакомое пренебрежительное:

— Надумал на отделение?

— Нет, буфет понравился.

Понятно же, что не буфет. Чувствую, как шуршащие ноты исследуют пространство. Точно так же, как и Громов, он заподозрил мое местонахождение за буфетом. Но, как умный абьюзер, не рискнул при свидетелях устраивать сцену.

А сейчас тупо планировал запалить в окно.

— Сколько стоит?

— Для души, — отрезает Громов.

— Жаль. Лана любит красивые и простые деревяшки.

Какой жирный намек. Но то ли в Громове ко мне не осталось ничего ни на миллиметр, то ли и не было никогда, никак он не реагирует.

И я уже немножко жалею, что Слуцкий не полез к нему с кулаками. Нет, а что? Слуцкий все равно проиграл бы, а Громову по роже немножко, да досталось.

— Надумаешь продать, звони. Плачу любые деньги, — отмахивается Слуйкий равнодушно, а я чувствую, как пространство лишается его внимания.

Напряжение постепенно отступает.

— Ты номер не оставил.

— Еще скажи, что не пробьешь его сегодня же.

Над головой суетиться Громов. Что-то двигает, пованивает краской и деревом. А я так и сижу, боясь пошевелиться. Пока, наконец, меня не высвобождают из плена.

— Давай, — подает руку Громов, а я только сейчас понимаю, что все это время прижимаю к груди ковш. — Уехал твой ненаглядный.

— Мог бы ему и по роже садануть, — бурчу обиженно и, кряхтя, выбираюсь наружу.

— Мог бы, — тянет наверх, пока я не оказываюсь напротив него. — Тогда твое убежище пострадало бы первым

Да.

И тогда Слуцкий бы меня нашел.

Он и так нашел.

Бродит теперь рядом в ожидании, когда я покажу нос из норки.

Судорожно киваю и оглядываюсь в поисках места, куда пристроить ковш. Или задницу. Потому что колошматит не по детски. Колени выкручивает, а мышцы обращаются тугими канатами. Зуб на зуб не попадает.

— Светлячок? Эй? — Громов несильно встряхивает меня за плечи. — Жаловаться будем? Или каяться?

Ресницы дрожат. Умирающий от паники мозг улавливает лишь редкие сигналы. Микроразряды тока в местах, где обнаженной кожи касается Громов. Туман в обеспокоенном взоре.

И отдающий продолжением рода адреналин на кончике языка.

Мы слишком близко. Снова. Тяжело дышим друг в друга, поглощая сжиженный кислород. Эйфория на грани пропасти отравляет клетки толкая нас ближе.

До жалких миллиметров длиною в жизнь.

— Слав, — нервно облизываю губы. — Я…

Острое, как лезвие, удовольствие проходит сквозь губы и влетает в распаренный опасностью разум. Язык, знакомый до микрососочков, соединяется с моим, властными движениями вынося оставшиеся глупости из черепной коробки. Волосы на затылке тянет, кожу обжигает страстью.

Громов нетерпелив. Успеваю лишь приподняться на цыпочках, как огромные руки укрывают меня и тащат к себе, в облака подальше от бренной земли.