Глава 10 · «Без дел»

У меня срочный анатомический вопрос. В каком месте у приличных женщин обитает стыд и совесть? Они срочно мне требуются для возвращения на грешную землю.

Хотя неважно. Громов языком и туда проталкивается, не встречая сопротивления.

Вековые барьеры падают, наблюдатели на стенах замках приветствуют героя, поспешно наперебой отдавая честь завоевателю. Не крепость, а квартал Красных фонарей какой-то.

Дамбу сносит. Потоком страсти нас срывает с петель, вместе со скрипнувшей дверцей буфета. Она пищит и ударяется о мой копчик, приземлившийся на столешницу. Следом под мой отчаянный стон с грохотом обрушивается на пол.

Вот так? Без сопротивления и права на поломаться? Просто сдаюсь?

Нет, я? Я однозначно не сдаюсь.

Это вот колени мои, которые послушно прощаются друг с другом и приветливо распахиваются перед Громовым, словно корочки эротического романа перед жаждущей запретных эмоций юной девушкой, сдаются.

Или бедра, что предательски дрожат, когда Громов сжимает мою задницу и едва не насаживает на вздыбленную ширинку, нисколько не смущаясь одежды.

А я то кремень.

Только голову немного кружит от вязкого, словно спелая хурма, поцелуя. Как во время магнитных бурь, сжимает виски. Распрыскивает ленивую слабость по телу, периодически простреливая и выгибая дугой навстречу коварному завоевателю.

Толчок, скрип половиц и машина времени хрустит под треск стекла под подошвами Громова. Нет пятнадцати лет, как ветром сдуло. Теплым, с запахом свежескошенной травы, сена и зеленых пока еще яблок. И мы, как и тогда, прячемся в пристройке. Только вместо верстака у меня под задницей — буфет.

Нет, я все еще не сдаюсь. Просто между ног — кипяток, в глотке — мятная жвачка. Она намертво перекрывает способность к вразумительной речи, когда бесконечный поцелуй прерывается и губы Громова нагло ползут по шее ниже, исследуя захваченные владения.

Ремень ударяет по обнаженным под платьем бедрам, наглая ладонь ползет по влажному перешейку, стискивая ткань вместе с нежной плотью до северного сияния перед глазами.

Только рот распахиваю, как выброшенная на берег рыба, когда мои разметавшиеся по спине и плечам волосы нагло сгребают в горсть и тянут, открывая доступ к шее и откровенному весеннему декольте.

Не такому откровенному, как у Ленки, конечно…

Прожитые годы — не ночной горшок. В унитаз не сольешь.

А гордость не проглотишь.

И поломанные, но собранные заново ментальные кости мигом ноют на погоду. Конец магнитной буре, Громов.

Пора на землю.

Мой ураган продолжает еще долбится в закрытые уже ставни, рискуя под треск ширинки оставить меня без трусов и последней воли. Но вместо послушного населения, к нему выходят бабы с вилами.

Упираюсь ладонями в грудь, уворачиваюсь от поцелуев и поспешно дергаю ногами, подсознательно пытаясь защититься. Краем глаза захватываю кусок обнажившегося торса, по которому дорожка волос уходит в распахнутые джинсы со сдвинутой резинкой боксеров.

Отворачиваюсь под противоречивый гул под ребрами. Еще слышу, как Громов упирается носом в висок и дышит жадно, будто так меня высосет.

Секунда на разных полюсах.

И он отстраняется.

Как-то сразу находится и стыд, и совесть. И обида с непониманием.

Глупо все. И тогда было глупо. И сейчас тем более.

Просто после явления козла Слуцкого резко захотелось вспомнить, что на свете есть другие мужики.

Подбираю опавшие на плечах лямки платья. Неловко сползаю с пошатнувшегося буфета. Он скрипит слишком громко. Невольно вжимаю голову в плечи, а затем беспорядочно оглядываюсь. Будто где-то среди деревяшек и осколков может валяться волшебный ключик. Его вставить в замок и отмотать назад.

До подвала.

Чтобы потише стала музыкальная шкатулка из наших сожалений.

Натыкаюсь на прямой, как арматура, взор Громова. И фонит резко чем-то острым. Как шампур под ребра врезается. Равновесия ноль. Дунет, рассыплюсь.

Внезапно крепкие ладони сжимают плечи, а затем мое лицо упирается в размеренно поднимающуюся грудь. И что-то лопается. Покрывается трещинами. Ниточки дергаются и обессиленные запястья взлетают вверх. Я обвиваю Громова руками в ответ.

Стоим, обнявшись, пока земля под ногами не перестает вибрировать.

— Успокоилась?

Киваю.

— Ты куда смотрела, когда за гала ползающего замуж выходила?

— А, это я еще виновата? — возмущенно выпаливаю, задрав подбородок.

— То есть по гаду ползающему отрицаний нет?

Отхожу к окну. Взгляд намертво прикипает к точке, где стоял знакомый автомобиль. Молчу. Что говорить? Слуцкий на десять лет старше меня. Влюбилась в него без памяти. Оторвало клапана. А когда уже суть поняла, поздно оказалось. Дальше решила максимум получить из ситуации.

И получила. Максимум. И пользы, и увечий.

— Он таким не был, — бурчу, защищая не Слуцкого.

Себя. Наивную девочку с разбитым сердцем, которой показалось, что она нашла новую любовь.

— Прямое попадание, — грозно дребезжит на задворках голос Громова, а я понимаю, что это неправильно. — Он тебя бьёт?

Наверное же их учат хладнокровию? Ибо когда кто-то рядом молнии откидывает, сложно решаться на откровения. А мне надо.

Потому что теперь без помощи Громова, я не смоюсь.

— Мы разводимся, адвокат занимается документами. Это уже неважно, — чеканю привычно, колупая ободранную деревянную раму. — Я просто хотела спрятаться здесь и переждать процесс. А теперь оказалась в ловушке.

— Светляк, какая же ты…

Вибрация моего телефона прерывает Громова.

Мы оба, как по команде, оборачиваемся на светящийся экран, пока аппарат ползет к краю буфета.

Неизвестный номер.

Похоже, «без дел» у меня только Демьян, когда говорил, что стоит оставаться на месте.