Глава 12

Вечером за окном гуляла метель, стучала по откосам, однако позже моё внимание привлекли другие звуки, потому что к палате приближались шаги.

Я узнал их, даже не видя, кто там за скрипящей дверью, просто слыша лёгкий стук каблуков, прерывистый, осторожный, словно через силу.

Она замерла у порога, прижимая сумку и пакет.

— Даша… как я рад… — Вдруг поймал себя на мысли, что голос хриплый, будто переломали и его. — Спасибо… Что пришла… Я не надеялся… Но всё равно позвонил.

Жена молча села у тумбочки, не касаясь моей койки.

— Прости меня, — это прозвучало тихо и неясно, как сквозь пелену коротких снов, которые мучили меня всё это время, пока жил у Кругловых, пока лежал здесь, в палате. В этих снах были дочь и жена, их полные удивления, а потом боли глаза, когда Даша и Тая увидели меня в дурацких трусах на пороге чужой квартиры. — Я… все понял. Эти дни без вас — ад. Мы же… никогда так надолго не расставались. Максимум на сутки. — Я попытался дотронуться до её руки, но она отодвинулась. — Если бы мог вернуть время…

— Не надо, — резко прервала Даша. Голос у неё дрожал, но в нем звучала сталь. — Ты думал, раны в душе заживут, если тысячу один раз произнести прости?

В горле застрял ком. Я закрыл глаза, ощущая физическую боль, будто каждое слово било по живому.

— Знаю… не заслужил прощения. Но умоляю… Дай шанс начать… все сначала.

Её ладонь дрогнула, едва не коснувшись моих спутанных волос на затылке.

— Ты прав, — жена внимательно посмотрела мне в глаза, и я замер. — Простить — не заслужил. Но… — Взгляд её смягчился. — Тае нужен отец. — А я не хочу учить ее ненавидеть.

Я резко вдохнул, словно впервые за эти дни:

— Значит, я могу… вернуться домой… После выписки? — Даша молчала. — Чужие стены… — Я мягко ударил по матрасу. — Они так давят на мозги.

— А ты не думал, как они давят на меня? Что некогда родные стены стали чужими после того, как ты ушёл, поменяв счастливую жизнь на сомнительное удовольствие от трусливых встреч с талантливым культурологом. Кстати, не она ли тебе отомстила за то, что не побежал за ней вприпрыжку?

Я на секунду опешил, потому что такая мысль тоже временами зудела, не давая покоя, но я, во-первых, не хотел обсуждать это с Дашей, во-вторых, гнал от себя подобные мысли, ибо милая, добрая, тургеневская девушка с огромными лучистыми глазами, всем сердцем любящая классическую музыку, литературу, не способна на подлость… Нет, только не она. Это то же самое, что подозревать жену.

— Чёрт… Она… Алиса не могла так поступить.

Даша удивлённо вскинула брови и хмыкнула в задумчивости:

— Хм… Почему же?

— Потому что она согласилась… с моим предложением расстаться. Потому что сама сказала, чтобы… я ей не звонил… не писал… вообще не появлялся рядом с ней. Она тоже поставила точку в наших отношениях.

— И что ты ей предложил? Наивное желание мира, дружбы? — Я молчал, не зная, как ответить. — Слава, это всего-то хитрый ход, чтобы задеть твоё самолюбие, чтобы ты поступил методом от противного. А когда поняла, не собираешься резво прыгать на лошадь, чтобы совершать ради неё подвиги, решила таким образом напомнить о себе. Если кратко: ты нанёс травмы, не совместимые с её высокой самооценкой. Так ясно?

— Грубо и нелогично… если бы хотела отомстить… нападавшие бы били по рукам… — убеждал Дашу и себя, — чтобы испортить карьеру практикующего хирурга. Или вообще бы убили, а так… Только погладили, можно сказать. — Я вздохнул и с трудом повернул голову, ибо устал лежать в одном положении. По-прежнему в висках стучали молоточки, но уже многим тише, чем утром.

— У тебя загипсована нога, долго стоять после травмы у операционного стола тоже не сможешь, так что это меняет: повреждены руки или ноги?

— Здесь проблем… гораздо меньше, чем если бы повредили лучезапястный сустав… или фаланги пальцев. Я думаю, это сделали другие.

— Уже приходил следователь?

— Да, был кто-то из полиции… не запомнил фамилию.

— И кого же ты подозреваешь?

— Прости, я устал… Голова… ужасно болит, — перевёл я разговор на другое, чувствуя, на самом деле устал от напряжения. Кто на меня напал, почему? Я решил ещё днём: не буду спешить с аккузацией, ибо нельзя кого-то обвинять голословно, надо во всём разобраться. И без Алисы были желающие со мной свести счёты. — Ты… придёшь завтра?

— Придём вечером с дочерью. Она хотела сегодня, но я отговорила: не знала, в каком ты состоянии.

— Я правда… могу вернуться домой после выписки? — наконец-то Даша позволила мне взять её ладонь в руку.

— Можешь. Я уже сказала: иду на этот шаг ради дочери, она просила. Да и не скитаться же тебе по друзьям с такой травмой. Но как я могу поверить, что это не повторится снова? Что через месяц ты не назовёшь меня «надоедливой» и «неинтересной» и не побежишь если ни к Алисе, то к другой мамзельке, которая младше меня и интересней?

— Потому что… я там, в парке, думал, умираю… А оказавшись здесь, понял: если ты не простишь, это и будет настоящая смерть… Хочешь, я передам свою долю от недвижимости тебе или Тае, чтобы поверила. Только разреши… мне начать с нуля… Пусть пока как соседу. — Последние фразы я, обессиленный, уже шептал.

Даша кивнула:

— Но знай: я не смогу снова собирать осколки наших отношений. И ещё: доверие — не рана: не заживёт по графику. Потому по возвращении домой мы только соседи, как ты правильно сказал. Не более. И жертв с оформлением своей доли на меня или Таю не надо — ты много работал, как и я, на нашу недвижимость имеешь право. Захочешь уйти — двери открыты. Но сделай это так, чтобы ни мне, ни дочери не пришлось испытывать испанский стыд.

Жена достала из пакета мои любимые сырники и прямо в тарелке, облачённой в полиэтиленовый мешочек, поставила на тумбочку.

— Вот, поешь.

— Спасибо. Ты святая.

Я не лукавил, чувствуя, как на глазах появились слёзы, которых совсем не стеснялся.

Кто-то скажет, взрослый мужик, оперирующий хирург не имеет право быть сентиментальным хлюпиком. Должен быть другой характер — стальной и бескомпромиссный, ибо это диктует природа и профессия.

Но я могу быть всяким, в зависимости от обстоятельств, однако сейчас не хотелось показывать твёрдость воли, жёсткость характера. Ибо перед кем играть? Перед своим отражением? Бред.

Дверь закрылась. Я непроизвольно сжал край простыни, от напряжения сдерживая дрожь, и увидел в проёме кусочек неба, доставшийся моей палате. За окном как будто пурга стихла, и сквозь тучи виднелось чистое небо.

Следующим утром, после обхода, я задремал, а когда отчего-то проснулся, то ли наяву, то в тумане после сна, в дверном проёме заметил едва различимый силуэт Алисы.

Я протёр глаза, окончательно сбрасывая остатки сна.

Нет, не ошибся: у открытой двери в палату стояла она — Алиса.