Глава 6

Марк

— Не будь занудой, впусти меня.

В голове зло пульсирует осознание того, что я стою на пороге дома психованной подружки Солнцева, и открывать никто не торопится.

Так и хочется засадить по хлипкой двери с ноги. Но сдерживаюсь. Пока сдерживаюсь. Только злюсь ещё сильнее. Потому что коза. И ведёт себя соответствующе — вспоминаю, касаясь прокушенной губы.

Ещё не выглянула, а уже утомила меня своими вывертами. Могла бы не выделываться. Говорил же — по делу зайду. Хотя пришёл, по правде, больше от безделия. Надоело глушить вискарь в одиночку.

Какое-то время по ту сторону двери тихо. Потом слышу сдавленное ругательство и звук отпираемого замка.

— Тебе чего? — шипит как кобра, стоит двери открыться чуть шире.

Всклокоченная, в очередных микро шортах и мятой майке-алкоголичке. Видок, конечно, атас. Меня даже коробит слегка. Сам с себя поражаюсь, учитывая, что я, вроде бы, и не собирался наше горячее приключение воспринимать всерьез. Ну плевать ей на меня, так и мне другую снять — раз плюнуть. Плюю, плюю… А оно что-то… Не выплёвывается.

— Любви и ласки. — Приподнимаю одну бровь, с удовлетворением отмечая, что под тонкой майкой нет нижнего белья. Может и ждала, мерзавка, но так, чтоб беспалевно… Кто ж признается?

— Ты не по адресу. — Она крепче сжимает дверную ручку с внутренней стороны, напряжённо блестя глазами. Мы оба понимаем, что меня это не остановит.

— Ну тогда Надежду Ивановну хАчу, — тяну на грузинский лад низким сексуальным голосом.

Виски бьёт по мозгам, надвигаюсь немного агрессивно. Сама провоцирует, потому что. Не знаю, как объяснить… Чем больше Надька ломается, тем вкуснее её уламывать. А вся эта тема с ухаживаниями мне непонятна. Я человек прямой, что на уме, то и говорю. И в планах у меня сейчас хорошо провести время.

— Я Валерьевна, — сопит недовольно.

Дуется. Хотя, на мне-то чего срываться? Я, что ли, виноват, что Солнцев свой стручок в штанах не удержал?

— Мне не принципиально, — напираю, давая понять, что не уйду ни с чем. — Иди, накрывай стол, Валерьевна. Познакомимся по-людски.

— Не буду, — в звенящем шёпоте хорошо угадывается растерянность.

Я прям засматриваюсь на то, как Надька демонстративно отпихивает протянутый пакет. Типа, гордая. Вот только зря барахтается. Она уже открыла, а дополнительного приглашения мне не нужно. Дальше я сам.

Уже переступая порог, чувствую, как подскакивает адреналин. В голове шумит, нервы на пределе, сердце заходится.

— Давай, давай… — Приобнимаю её за талию и подталкиваю вглубь коридора, захлопывая за собой дверь. Всклокоченная мегера несмотря на возмущение, опять поддаётся мне, и этой бессознательной покорностью выносит себе приговор. — Порадуй меня, хозяюшка. Надеюсь, хоть с этим справишься?

— Тебе какое дело, я не понимаю? — ворчит уязвлённо. — Иди к Ире своей придирайся, а мне совершенно плевать на твоё идиотское мнение.

— Ну вот зачем ты мне врёшь? — Сжимаю между пальцами острый сосок — твёрдый, аж в паху простреливает. — Расслабься, ну же… Не надо меня стесняться. Тебе же вчера понравилось. И мне понравилось… — пьяно нашёптываю в растрёпанный затылок, продолжая толкать Фиалку к прямоугольнику света, бьющему из комнаты. — Такая глупость притворяться, будто ничего не было. Вот ты мне можешь объяснить, чего ради? Вряд ли…

Наконец, мы попадаем на кухню, где я сразу же оттесняю Надьку к столу, ставлю пакет на стул и продолжаю тихо шептать ей на ушко:

— Вино открывать умеешь?

— Нет… — выдыхает смущённо под стук стеклянного дна о столешницу.

— Нет, — повторяю утвердительно, тесно прижимая женские пальцы к горлышку бутылки. Свободной рукой достаю из кармана кожанки новенький штопор. Его пока откладываю на стол и, продолжая обнимать растерянную девчонку со спины, хрипло подсказываю: — Ай-яй-яй… Ну как же так? Непорядок. Будешь учиться. Сначала нужно снять защитную фольгу…

На самом деле всё интуитивно понятно, но Надька послушно включается в игру. И так непорочно выглядит эта её неловкость… Я начинаю путаться, кто кого совращает!

С трудом фокусирую взгляд на бутылке, не прекращая губами терзать её шею.

— Во-о-от так, девочка… Да… А теперь вкрути штопор в пробку.

Любуюсь тем, как подрагивают тонкие руки. Её мандраж мне передаётся, теперь обоих долбит дрожью как от конкретного прихода. Задница у Надьки — отпад, одно удовольствие упираться в неё гудящим членом. С трудом сдерживаюсь, чтобы не начать хозяйничать под просторной майкой. Рано. Пульсация в нижней губе напоминает, что хорошо бы не гнать лошадей. У нас вся ночь впереди.

Дыхание шумно срывается, сбивая её ещё больше.

— Мне будет проще, если ты отодвинешься! — начинает она беситься.

— Чушь какая. — Вжимаюсь в неё теснее и смыкаю руки на плоском животе, чтобы не вырвалась. — Расслабься, сказал. Что ты как пружина?

— Не получается. Ты мне мешаешь! — психует Надька, но сразу же сбавляет гонор, когда я предупреждающе ныряю кончиками пальцев под пояс шорт. — Лучше помоги выложить остальное. Пожалуйста!

Остальное — это сырная нарезка, купленная в какой-то местной забегаловке, морепродукты и персики. Махом вываливаю всё в одну кучу на стол. Честно говоря, брал что попало, чисто для отвода глаз. Перекусить я где угодно мог.

— Не надо гнуть штопор, вкручивай до самого конца, чтоб пробка не развалилась. Теперь тяни. Вот так, да… Умничка… — на последнем слове голос садится до хрипа. Мы одни в доме. В нос бьёт запах вина, и я дурею от горячих фантазий. Становится жарко. — Во-о-от, теперь отпей. Я угадал с выбором?

Знаю, что в любом случае угадал. Она сейчас едва ли вкус почувствует.

— Не буду! — в задушенном шёпоте улавливается паника.

— Чуть-чуть, — пока ещё уговариваю, цепляя щетиной светлые волосы. Мне всё равно, до какой кондиции её нужно напоить, чтоб усыпить зануду, которой, как я выяснил, Надя не является.

Она резко разворачивается, задирая подбородок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Марк, перестань, — хлещет по мне сердитым тоном. — Неужели непонятно, что тебе здесь не рады?

Меня дёргает от какого-то жгущего чувства, которое не получается чётко осознать.

— Ты как-то чересчур невнятно выражаешь недовольство.

Тяжело дыша, смотрю в захмелевшие глаза Нади. А она — в мои. И мне уже не выплыть из этого дурмана, не встряхнуться…

— Марк, вчерашняя ночь была ошибкой, которую я повторять не собираюсь, — шепчет с вымученным укором. — Второй раз я столько не выпью.

— Рассказывай это кому-нибудь другому. Твоему телу я доверяю больше, — оскаливаюсь, ловко сдирая с ошалевшей Фиалки майку. Она только и успевает возмущённо зашипеть, складывая руки на груди крест-накрест. — Не закрывайся, — приказываю, отбрасывая ненавистную тряпку себе за спину.

— Выметайся, Ремизов…

— Откройся, — повторяю медленно и с нажимом.

Она роняет руки плетьми, дрожит как осиновый лист. Но взгляд уже плывёт. За торопливо опущенными ресницами тлеет покорное разрешение брать её, как захочу и насколько хватит запала.

— Иди к чёрту, урод.

Смеюсь ей в лицо. Смеюсь в голос, чтобы она понимала, насколько неубедительно звучит.

— Врёшь ты, Надька, много. Но бездарно. Ты ведь дрожишь не от страха сейчас… Не от брезгливости… Так почему я не могу взять тебя снова?

— Прежде чем что-то брать, покажи, что взял презервативы.

Я безуспешно напрягаю растёкшиеся мозги.

А я их покупал? Не помню… Дело дрянь!

Но тело несговорчивой злючки, продолжающей даже полуголой смотреть на меня волком, слишком охренительно, чтоб их отсутствие стало аргументом.

— У меня нормальная реакция, — заверяю развязно, на ощупь начиная расстёгивать пуговицы на своей рубашке.

Пусть бесится. Это она от упрямства.

Ещё немного и продавлю.

— В каком месте нормальная? Ты еле на ногах стоишь! — Надя проявляет неожиданную прыть и, пользуясь, заминкой, толкает меня в грудь. — Прекрати… Я тебя не звала, слышишь? Проваливай или я закричу.

Мне хочется нагнуть её над столом. Жуть, как хочется. Но я не могу.

Одно выводить её на эмоции: возбуждать, дразнить, обламывать, и совсем другое — доводить до жести. Край, на котором мы балансируем слишком скользкий, один неосторожный шаг и привет обитателям дна.

Надька добегает до двери, когда я перехватываю её за руку и крепко прижимаю к себе.

— Будут тебе презервативы, — цежу сквозь зубы. Зависаю взглядом на приоткрытых губах.

Смотрю… Смотрю… И вижу же, что саму аж шатает, так хочется. Но целовать не рискую.

Меня же потом и под дулом отсюда не сдвинешь.

Чёртова истеричка…

Резко отрываю её от себя и выхожу в трезвящую прохладу ночи. За спиной незамедлительно щёлкает замок. Один… Второй…

Вот, значит, как, Надюш? Запираешься на все какие есть засовы?

С полчаса пинаю тополиный пух, с ненавистью глядя на все попадающиеся по пути аптеки. Вот это да. Вот это я повёлся! Кинула как лоха!

Фиалка, несмотря на цвет волос, совсем не дура. Со мной упрямством, конечно, не потягается, но в целом держится вполне достойно. Сумела подловить как школьника!

Череп раскалывается. В паху всё чугуном звенит и ломит. Расслабился, называется!

И с концами уйти упрямство не позволяет, и что сказать не знаю в своё оправдание. Что я скажу? Что мне крышу рвёт уже сутки, или сколько мы там с ней знакомы? Что мне стыдно за своё поведение?

Так мне не стыдно. Максимум стрёмно, что позволил себя облапошить.

Скрипнув зубами, разворачиваюсь в обратную сторону. Всё же сказать что-то нужно. Пусть за закрытой дверью начну, а там как пойдёт. Не привык я сдаваться.

Надин двор освещает тусклая лампочка. Ночь звенит тишиной. Я замедляю шаг, издалека разобрав голоса. Перед её и соседской калитками натянута общая бельевая верёвка. Помедлив, всё-таки останавливаюсь за влажным пододеяльником, из-за которого хорошо просматривается плетёное кресло у палисадника с созвездиями душистого табака.

Ума не приложу, что здесь забыл посреди ночи Солнцев. Один. В смысле без Иры. Зато Фиалка рядышком цветёт и пахнет!

Они о чём-то шепчутся наедине, и только последний дурак не прислушался бы.

***

Надя

Ремизов уже давно выматерился на мою дверь и свалил, а я продолжаю вжиматься в стену, укладываю в голове его визит и выводы напрашиваются неутешительные.

Первое. Ни один из ванильных мальчиков, когда-либо входивших в моё окружение, не смел хватать меня за волосы как норовистую лошадь под уздцы, без серьёзных рисков для здоровья. Не говоря уже о посягательствах на другие части тела…

Почему-то с Марком это не работает. Бесит, скот, аж не могу! Но позволяю. Как будто блок стоит! Ну и рефлекс, конечно, срабатывает. Организм не проведёшь. Он помнит, что если поддаться, то этот самый скот сделает всё, чтоб в голове стало волшебно пусто, а мышцы наутро приятно ломило. Вывод: ни один из знакомых мне пай-мальчиков, не дал мне почувствовать твёрдой руки.

Второе. Мне такого счастья не надо.

У меня дед бабке слова поперёк не скажет, отец живёт по маминой указке. И результат налицо — здоровые отношения, крепкие семьи. Уж насколько не от мира сего эта Ира, а тоже замуж собралась за лапочку Солнцева. Так что даже думать тут нечего, впредь буду следовать двум простым правилам:

Не связываться с Ремизовым, и не наживать себе проблем! Ну, постараться, по крайней мере.

Нечего быть рабыней предающего тела. Довела себя, что дрожу как чумная! Слабость в коленках жуткая, никак в себя не приду. А к Марку я не чувствую ничего особенного, пожалуй, только благодарность, что спас мой пьяный зад от приключений. И раздражение. Всё.

Стою ещё немного, вздыхаю и иду на кухню, раздумывая по пути, может подправить настроение бокалом вина? Всё равно не усну теперь. При Ремизове я потому и отказалась, что пить совсем не умею.

В голову бьёт моментально. По телу разливается приятный кураж. Прям хорошо, что при нём пить не стала, опять отдала бы контроль не голове, а заднице.

Стук в дверь, одновременно требовательный и показательно деликатный, бьёт по неудовлетворённым потребностям очень не вовремя. Я как раз вспоминаю, что неплохо бы одеться, раз уж лишила себя плотских утех. Но в основном сожалею о принятом решении. Алкоголь и Ремизов явно действуют заодно!

Дверь распахиваю всклокоченная и возбуждённая, с твёрдым намереньем наградить его за настойчивость. Разом меньше, разом больше — ничего не изменится. Прямо сейчас мне жизненно необходимы его твёрдая рука и наглость.

Но на пороге стоит растерянный Тим.

Внезапно.

— Ааа?.. Кхм … Я не вовремя? — Взгляд Солнцева скачет как чумной заяц, старательно огибая мои бесстыже выставленные напоказ прелести.

Нормально так сбила возбуждение. Напрочь.

— В моём доме ты всегда желанный гость, — мстительно адресую ему шальную улыбку. — Проходи, что ты как неродной.

— Надь, я, наверное, лучше завтра зайду…

— Куда? — Цепляю пальцем капюшон его толстовки. — Ты сейчас уйдёшь, а мне полночи гадать, зачем приходил? Или ты просто позлить меня хотел?

— Нет, конечно! Поговорить хотел… Только давай, на улице, — бормочет сбивчиво, ужом выскальзывая из толстовки, которую я продолжаю удерживать пальцем, как на крючке. — Накинь, замёрзнешь…

Ох ты ж, заботливый мой. Холодно, как же! Мои босые ступни на плитке скорее замёрзнут.

Ну да ладно. Всё же любопытство во мне побеждает. Послушно ныряю руками в рукава.

Тим сразу же вжикает молнией до самого моего подбородка. Помедлив секунду, ласково заправляет мои растрёпанные волосы за уши. В серых глазах что-то странное творится. Такое, словно ему меня… Жалко?

Дурак! Не надо мне сострадания! Себя пусть жалеет! Это не я лезу в хомут! Не я вливаюсь в семейку, где его место на коврике, или куда там определяют бедных родственников? У меня-то как раз всё шикарно… Ни в чём себе не отказываю: ни в развлечениях, ни в удовольствиях… А то, что глаза щиплет, так… Так совпало!

Я моргаю, перевожу взгляд на его кисть, там новая татуировка — вдоль вены надпись «Ира». Высвобождаюсь. Злость поднимается внутри такая, что даже касания неприятны. А ещё больше бесит то, что я ведь пару мгновений до этого всерьёз ждала раскаянья, как самая что ни на есть наивная овца!

— Зачем пришёл? — шлёпаю босыми ногами к клумбе, чтобы скрыть написанные на лице эмоции.

— Хотел убедиться, что ты Ире не враг.

— Прости? — выдыхаю ошарашенно.

А я ещё думала, что он меня уже ничем не удивит.

— Иногда женщины творят разные плохие вещи, чтобы испортить жизнь сопернице. Говорят из мести гадости или много чего другого… Тебе лучше знать, как там оно у вас бывает. — Тим разворачивает меня к себе и сжимает пальцами плечи. — Надь, повторюсь, моё к тебе отношение не изменилось. Мы были друг у друга первыми во всём. За столько лет родными друг другу стали, и этого не изменить. Я хотел бы услышать от тебя, что ты не держишь зла на Иру.

Вот, значит, кто его заботит.

Я очень стараюсь, чтобы тон меня не выдал.

— Она разве на что-то жаловалась?

— Нет, Ира приняла таблетку и легла спать. Но мне она показалась чем-то сильно подавленной. Я попытался узнать, только ли в аллергии дело… Дохлый номер. Ты и сама видишь, какой она неконфликтный, светлый человек.

А я — человек дерьмовый, получается. Какая же я дура! Когда Тим говорил, что не хочет рвать со мной отношения, он просто боялся, что я стану мстить. Обоснованно, конечно, но дело не в том.

Конечно, я отдавала себе отчёт, что свадьба — серьёзный шаг, но я тупо верила, что он хоть немного сожалеет. Периодически даже терзала себя угрызениями совести. А Солнцев просто хотел остаться для всех хорошим. Вот и сейчас, он всего лишь пытается выйти сухим из воды.

— А зачем ей врать? Между нами действительно нормальные отношения.

— Ну слава богу, — выдыхает он с облегчением. — Я очень люблю её, Надюш. В неё невозможно не влюбиться. Ты узнаешь её поближе, и сама убедишься. — Более мягким тоном, он добавляет: — Знаю, я сильно виноват перед тобой. Я всегда считал, что мы с тобой навсегда. Просто не ожидал встретить… её.

Это больно. Обидно и гадко!

Не знаю, чего добивается Солнцев, но преуспел он явно в обратном. Я чувствую себя второсортной. И бесит эта его уверенность в идеальности Иры — сил нет! Неконфликтный человек… Блаженная, что ли?! Потому что добиваться справедливости — нормально.

— Да ясное дело. Кто ж спорит? — выдавливаю из себя улыбку, вдруг вспомнив о ещё одном деле. — Только ты меня об этом поздно известил. У бабушки завтра юбилей. Ты же в курсе про её проблемы с сердцем. А она уже пару лет как поженила нас, ждёт правнуков… Ты в прошлом году пообещал поднять тост за её здоровье. Понимаю, что просьба доставит неудобств, но не мог бы ты на несколько часов сделать вид, что мы всё ещё любим друг друга?

— Надь… Бля… — Тим растирает ладонями лицо, поднимает к небу глаза. — У меня свадьба на носу! Даже если я уговорю Иру нам подыграть… Представляешь, каково ей будет в компании, где каждый только и говорит о том, какая мы с тобой шикарная пара?!

— Ей знать необязательно, — прячу за очередной улыбкой горечь. — Это моя последняя просьба.

Говорю, а внутри колет сожаление. Больше между нами ничего не будет. Словно осознание пришло только сейчас. И сразу злость такая слепит — бессильная, острая. Боюсь, что если вырвется — от крика моего оглохнем.

— Ла-а-адно, придумаю что-нибудь, — с досадой стонет Тим. — Утром наберу тебя. До связи.

— Уходишь? — мой голос сипит как неродной. Трус поганый, ей он, значит, тоже ничего не скажет… — Даже не поцелуешь на прощание?

— Надь, — вздыхает с раздражением.

— Я думала мы друзья, — фыркаю, осматриваясь по сторонам.

Есть ещё что-то. Ощущение такое, как бывает, когда кто-то пристально смотрит. Нервное, должно быть. В соседнем дворе по-прежнему ни души.

— Иди сюда, — сдаётся Тим. Царапает по живому, отвлекая на себя всё внимание.

Тянется к моей щеке, а мне большего не нужно — соскальзываю губами к крепкой шее и от всей души всасываю кожу!

— Спятила?! — его злости хватает только на полный обвинения и ужаса шёпот.

— А что такого? — надуваю губы. — Сам говорил, невеста у тебя неконфликтная. Покаешься — поймёт.

Солнцев, скрипнув зубами, уходит. А я потом всю ночь вою в подушку, ненавидя себя за эти слёзы. И его, за то, что заставляет такое испытывать. Нормально же вечер начался! И на черта только Марка прогнала?