Глава 16

Поездка на работу отменяется. Еду в больницу к маме. Мне всё равно, если он уволит меня за опоздание. Пусть. В таком состоянии я точно не появлюсь перед ним. Пусть устраивает свою жизнь с беременной невестой, а не лезет с поцелуями ко мне!

Больница встречает меня привычным шумом и запахом лекарств, но всё это давит на меня сильнее обычного. Здание старое, с облупленной штукатуркой, линолеум на полу местами протёрт до дыр, а у дверей виднеются заплатки из кусочков другого покрытия. Голубые двери, перекрашенные, наверное, сотню раз с советских времён, блестят тусклым лаком, под которым всегда скрипит металл петель. Стены и потолки выкрашены в выцветший белый цвет, в некоторых местах видны трещины и следы старой побелки. Всё здесь кричит о том, что время прошло мимо этого места, и тем тяжелее на душе от этой атмосферы заброшенности. И моего бессилия перевести маму в региональный центр.

Я иду по широкому коридору и думаю о том, как моя мама лежит сейчас за этими стенами, в таком беззащитном состоянии. Каждый шаг даётся тяжело.

Мама лежит в отделении интенсивной терапии. У неё хроническое неврологическое заболевание, и в последнее время участились приступы эпилепсии. Она принимала лекарства стабильно, я звонила и спрашивала, она всегда отвечала, что всё в порядке. Но этот приступ случился неожиданно — мама упала в обморок во время готовки, и весь кипяток из кастрюли вылился на неё.

Когда мне позвонили и рассказали, в каком состоянии её нашли, я чуть с ума не сошла от беспокойства и сразу вылетела домой первым рейсом. Врачи потом объяснили, что из-за приступа она не сразу смогла снять с себя одежду, поэтому ожог получился глубоким, а волдыри, которые образовались, лопнули, когда хирурги снимали ткань.

Боли были настолько сильные и поражено такое большое количество кожного покрова, что маму ввели в искусственную кому. Сказали, что продержат в таком состоянии ещё недели две, пока кожа хоть немного не затянется.

Перед тем как зайти к ней, я сначала подхожу к дежурному врачу, чтобы узнать, как она.

— Стабильно тяжело, — говорит он серьёзно. — Но положительная динамика наблюдается. Всё будет хорошо, новая кожа постепенно образуется, мы используем хорошие проверенные средства. Думаю, через неделю или две выведем её из комы, сможете забрать домой и продолжите уход и перевязки.

— Спасибо, доктор, — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — А можно к ней?

— Да, но подождите пока у палаты, медсестра вас впустит.

— Хорошо, спасибо.

Я сажусь на жёсткий стул в коридоре, в ожидании разрешения войти в палату. Пластиковая поверхность неприятно холодит спину, в нос бьёт запах хлорки. Слышу где-то вдали крики санитаров и звуки каталки по полу.

Внезапно приходит сообщение от технолога с работы. Он спрашивает, смогу ли я сегодня прийти на час раньше: пришёл новый заказ на разработку детской шапки, нужно срочно начать составление программы.

Я смотрю на экран телефона и понимаю, что не в состоянии сейчас обсуждать работу. Хоть мне и интересно, что за новая модель и какой узор придётся прорабатывать, решительно набираю ответ: «Раньше точно не приду, даже опоздаю, наверное. Пришла проведать маму в больницу».

Секунда, и приходит ответ: «Что случилось?»

Отвечаю, что мама в интенсивной терапии. Что я не могу просто так уйти, пока не увижу её. Что я должна быть здесь.

Ответ короткий: «Понимаю. Скорейшего выздоровления твоей матери. Жду тебя».

Я смотрю на экран телефона и чувствую, как ком в горле становится ещё тяжелее. Сегодня я не хочу думать о фабрике, о том, что ждёт меня завтра. Я не хочу думать о Валентине Аркадьевне и её словах, которые звучат в голове как приговор: «Она беременна. Он женится. Ты — тень из прошлого».

Слёзы наворачиваются на глаза, но я стираю их ладонью. Не сейчас. Сейчас я должна войти в эту палату и быть сильной ради мамы. Даже если она спит и ничего не слышит.

Я поднимаюсь и иду к двери. Я уже спокойно могу смотреть на маму. За эти две недели, что я тут, я привыкла к ее внешнему виду, но сердце до сих пор ноет оттого, что ей пришлось пережить такой кошмар и боль. Медсестра открывает дверь, кивает мне, и я вхожу в палату, где моя мама лежит неподвижно, с повязками на теле и лице, а рядом мерцает монитор, фиксирующий её дыхание и сердцебиение.

Я подхожу ближе и беру её за руку. Она теплая.

— Мамочка, я рядом, — шепчу. — Ты справишься. Ты сильная. Мы справимся вместе. Извини, что вчера не смогла прийти.

И мне кажется, что её пальцы чуть дрогнули. Или это я просто так хочу думать.

Хоть медсестра и протирает мамины руки и ноги каждый день, делает она это машинально, быстро, без участия — как по конвейеру. Я понимаю, что для неё это рутина, просто работа. Но для меня это святое. Это моя мама.

Поэтому я приношу ей шоколадки, наборы конфет, иногда кладу в карман купюру, чтобы она хотя бы не раздражалась на мои просьбы, не делала это с отвращением. Мне больно смотреть, как к человеку, который был для меня целым миром, относятся с усталой холодностью. Но я ведь понимаю, понимаю… Их зарплата. Их переутомление. Их выгорание…

Сегодня я особенно остро ощущаю это. Я не пришла вчера. Не было ни шоколадки, ни денег, ни моего взгляда через плечо. И я точно знаю: сегодня маму ещё никто не обтирал.

Я достаю мягкое полотенце, опускаю его в тёплую воду, отжимаю. Ткань влажная, теплая на ощупь. Медленно, с трепетом провожу по её руке, по шее. Обхожу осторожно перевязанные участки. Аккуратно — лоб, щеки, пальцы.

— Мам, — шепчу я, будто она слышит. — Всё хорошо. Я с тобой.

Внезапно, словно из-за угла, в голове, как удар током, всплывают её слова. Её. Валентины Аркадьевны: «Ты испорченный товар. У тебя поломанная ДНК. У тебя мать-эпилептичка. Ты родишь больных детей».

Ком в горле. Меня передёргивает. Противно. Даже не от самих слов — от того, что они снова отравляют мне жизнь. Зачем я вспомнила это сейчас? Здесь? В палате, где мама лежит без сознания, такая беззащитная и любимая?..

Я отвожу взгляд от неё, стискиваю зубы. Стараюсь выдохнуть, переключиться.

Вспомни, что мама рассказывала. Не это. Не её. Вспомни свет.

Как она, хрупкая, с тонкими пальцами и добрыми глазами, прижимала руку к животу, когда ждала меня. Как с трепетом вспоминала, что выносить ребёнка было почти невозможным. Что только во время ремиссии, когда болезнь немного отступила, она смогла подарить мне жизнь.

Она говорила: «Мы с папой так хотели тебя… Я знала, что, возможно, ты у нас будешь одна. Единственная. Но ты — наша любовь, Агата».

И я вспоминаю, как соседи качали головами: « Как же это он, такой образованный, перспективный, выбрал её? С её диагнозом? С таким хрупким здоровьем?»

Но папа не слушал никого. Он просто любил её. Бесконечно, упёрто, как умеют только настоящие мужчины. Не выбирал «получше». Он выбрал свою.

Он говорил: «Я её люблю. И не хочу никого другого рядом».

Я — плод этой любви. Не дефектная. Не с изъяном. А рождённая из настоящей, глубокой, безусловной любви.

И вдруг — будто отец рядом — я слышу его голос в голове. Тот вечер на кухне, когда он, уставший после работы, рассказывал мне, что Эрику он не доверяет.

«Он сам-то, может, и не самый плохой, — сказал он тогда. — Но семья у него… Отца жалко. А мать… Я её знал. Такая завистливая, скандальная. Я бы держался от неё подальше».

Я помню это. Помню, как не восприняла всерьёз. Мне казалось, папа просто ревнует, просто беспокоится. Но, чёрт возьми, он ведь тогда всё чувствовал. Видел. Он всегда знал больше, чем говорил.

Слёзы подступают к глазам. Я не могу их больше сдерживать. И всё же, чтобы не расплакаться в голос, я просто тихо сжимаю мамины пальцы и шепчу:

— Мам… Сегодня ко мне приходила Валентина Аркадьевна.

Горькая усмешка появляется на губах сама собой.

— Представляешь, она приехала на белой машине со стразами. Как будто на свадьбу собралась. А за рулём — та самая… Адриана. Беременная. Как она утверждает. От Эрика.

Молчу. Прислушиваюсь к биению своего сердца. Слышу, как гудит прибор. В палате всё так же тихо, будто мир затаил дыхание вместе со мной.

— Знаешь, мам… — говорю почти шепотом. — Я слушала её, смотрела на эту женщину, которая когда-то… ударила меня так, что я в больницу попала. А сейчас она стоит передо мной, орёт, бросает грязь, врёт в глаза — и я не чувствую ничего. Ни боли. Ни страха. Ни злости. Только… пустоту.

Пауза.

— И это хорошо, мам. Правда. Это… облегчение. Я смотрю на неё — и впервые в жизни понимаю, что я от них свободна.

Мама молчит. Её глаза по-прежнему закрыты, дыхание ровное, почти неслышное. Но мне становится чуть легче.

Я беру полотенце, снова опускаю его в воду, осторожно протираю мамины руки.

— Ты была сильной, мам. Ты прошла через всё. И я пройду. Я тоже смогу. Только очнись… пожалуйста. Я очень тебя прошу. Без тебя я не выдержу.

Вода в тазике уже чуть остыла. Я достаю чистое сухое полотенце и накрываю мамины руки, сажусь рядом на табурет и впервые за долгое время позволяю себе просто… поплакать…