Глава 17

— Мам, — шепчу, почти теряя голос от слёз. — А ведь я даже тебе не рассказывала, что тогда произошло… Ты тогда ухаживала за папой после его первого инсульта, как я могла тебе рассказать о том, как со мной поступила Валентина Аркадьевна? Я боялась, что и у тебя здоровье пошатнется от волнения. Я уехала в такую даль от дома с этой женщиной, желая заработать хоть немного денег и для вас с отцом. Как он заболел, стало сразу трудно финансово, а траты увеличились в разы. Но вместо этого я стала бы бременем для тебя. Поэтому… — я всхлипываю и на мгновение задерживаю дыхание, чтобы не захлебнуться в собственной боли. — Поэтому я пыталась справиться сама. Я была восемнадцатилетней дурочкой, глупой, самонадеянной… Я думала, смогу всё решить. Думала, пройдёт. Что Эрик сам приедет за мной. Что мы с ним справимся. Что всё как-то выровняется…

Смотрю в одну точку, вспоминая моменты из жизни…

— Но всё вышло не так. Я поздно вернулась домой, слишком поздно. И теперь он утверждает, будто я его бросила. Изменила ему. Осталась в Тюмени ради другого мужчины. Но, мам… Это неправда. Это всё — ложь, в которую его заставила поверить его мать.

Беру паузу.

— Она… она обманщица, — замираю, впервые говоря вслух то, что думаю, и губы мои дрожат. — Она ведь действительно страшная женщина, мам. Не внешне — внутри. Холодная, расчётливая, такая… беспощадная. Ей всё равно, чьи жизни рушить, лишь бы добиться своего. И я… я поверила ей. Как же была я наивна. Думала, что она приняла меня как жену Эрика. А она просто играла, смотрела, как я доверчиво воспринимаю все, что она говорит, и тем временем плела свои интриги.

Меня охватывает дрожь. Воспоминания накрывают с головой, как лавина. Мне кажется, я уже всё это пережила, но нет — в груди снова пульсирует та же боль от несправедливости. От ее ужасного отношения ко мне.

— Мам… — голос становится тише. — Эрик меня поцеловал. Вчера. У Лариски дома, когда мы собрались все вместе. И на одну секунду… нет, на мгновенье, я почувствовала то же, что тогда. Любовь. Настоящую. Живую. Ту самую, которой болела раньше. К нему.

Задумываюсь.

— Но я не могу… не могу снова нырнуть в это безумие. Он никогда не откажется от своей матери. А я с этой женщиной не смогу быть рядом. Никогда. Она не примет меня, я знаю.

И я не выдержу второго круга ада. Я не смогу больше ей улыбаться и делать все, что она говорит. Мам… Пожалуйста, поправляйся. Нам надо уехать. Подальше. Туда, где я смогу дышать, а ты — восстановиться. Потому что видеть его каждый день… особенно с этой девушкой, которая носит его ребёнка, я не могу. К тому же у них скоро свадьба…

Стук двери. Громкий. Грубый. Как выстрел.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь — на пороге палаты стоит он. Эрик.

Лицо его перекошено эмоциями. Злость, растерянность, обида, тревога — всё сразу. Он смотрит на меня, будто пытается разорвать тишину между нами.

— Во-первых, — говорит жёстко, голос твёрдый, слова острые, как клинок, — я тебя никуда не отпущу.

Он делает шаг вперёд.

— В этом городе у меня есть власть. И я не позволю тебе уехать. А во-вторых… — он сжимает кулаки, — мы сейчас выйдем отсюда, и ты расскажешь мне всё. Всё то, что даже своей матери не говорила. Все! Что было между тобой и моей матерью.

Он смотрит мне в глаза так серьезно, что я не в силах отвести взгляд.

— Клянусь… если моя мать… если моя мать причастна к нашему расставанию, она поплатится за это.

Я замираю.

— Эрик?.. Как ты… как ты узнал, где я? — в растерянности смотрю на него, на маму. От волнения за нее прихожу в себя. — Уходи. Тебе нельзя тут быть.

Но он делает шаг ближе. Его взгляд решительный. Я понимаю, что он не уйдёт.

Я быстро хватаю тазик, полотенце. Кладу всё на место. Склоняюсь к маме, целую её в щеку.

— Я вернусь, мам, я скоро… — шепчу ей в ухо, сжав её ладонь.

Хватаю Эрика за руку и вывожу из палаты, но буквально за секунду все меняется. Эрик быстро перехватывает мою ладонь и твердым шагов идет вперед. Сила в его пальцах такая, что я даже чувствую легкую боль. Теперь он ведёт меня, не давая ни секунды на сопротивление.

Проходим мимо врача — маминого лечащего.

— Подготовьте Зою Викторовну к транспортировке, — бросает Эрик, не сбавляя шага. — Уход до отъезда чтобы был наилучший. Мой ассистент приедет и всё решит. Благодарность вам за работу тоже он привезет.

Мне стыдно. За тон, за резкость, за то, как он бросается словами, словно банкнотами, в лицо. Но взгляд врача, засветившийся алчным интересом, быстро стирает неловкость.

Ему плевать. Лишь бы платили.

Мы выходим из больницы, и я в шоке обнаруживаю внедорожник Эрика у входа. Чёрный, массивный, как угроза.

— Почему ты не рассказала мне, что твоя мать в таком состоянии? — Эрик оборачивается ко мне, ярость в его глазах граничит с болью. — Мы всё-таки не чужие люди.

— Я… — не успеваю ответить.

— Почему я должен узнавать о таком от сотрудников⁈ — он почти кричит. — За ней должен быть лучший̆ уход! Почему она лежит в этой жалкой больнице с этими посредственными врачами, а не в лучшей частной клинике города? В нормальных условиях?

— Потому что я не знала, как о таком просить… — вырывается у меня. Хочу вырвать свою руку из его. — Я и не знала о частных клиниках, я вообще приехала только что. У меня никого нет тут, чтобы посоветовать! Я одна!

— Агата, ты никого не должна просить! — он резко дергает меня к себе, приближаясь вплотную. — Это твоя мать! А значит, и мне она не чужая, и мне не плевать. Сегодня же мы перевезём её в частную клинику. И никаких возражений. Я всё устрою.

Он смотрит в упор. Его глаза горят.

— Но до этого… — он медленно приближается, почти шепчет, — ты расскажешь всё. От и до. Без фильтра. Без пауз. Без «может, потом».

— Эрик… — я отступаю на шаг. — Я не могу сейчас…

— Нет, можешь. Ты должна. Потому что если ты снова сбежишь, если снова скроешь правду, я не вынесу этого.

Он сжимает мою руку.

— Потому что, если ты мне ещё хоть раз солжёшь, я не знаю, что сделаю, Агата. Я сойду с ума. Поняла?

У меня перехватывает дыхание. Его голос — хриплый, надломленный. Он требует не просто так. Но молчит об одном: «Если ты скажешь, что тебя тогда сломали, я не прощу себе. Никогда».

Мои пальцы дрожат. Горло сжимается. В голове шумит.

Я чувствую: я на краю. Либо сейчас правда, вся, как есть. Либо мы потеряем друг друга окончательно и навсегда.