Глава 23

Десять лет назад.

— Моя подруга говорит, что в прошлом году хорошо заработала, торгуя на рынке, то ли в Сургуте, то ли в Тюмени, — начинает свекровь, садясь напротив меня и глядя пристально, будто примеряясь к моей реакции. — Я вот что подумала… Может, мы с тобой тоже съездим туда?

Я вскидываю на неё глаза. Голос её звучит необычно мягко, почти деловито. Обычно она разговаривает со мной с упрёком или раздражением, а тут — будто переменилась.

Она даже смотрит на меня как-то необычно мягко, почти по-деловому. Я украдкой разглядываю её. Она высокая, крупная женщина с большой грудью, не толстая, но тучная, всегда с прямой осанкой. Когда она заходит в комнату, пространство словно сжимается — настолько ощутимо она занимает в нём место. Её фигура внушает тяжесть и значительность, а взгляд — суровый, пронизывающий насквозь.

— Носки вяжи, но больше на воскресный рынок не таскай, собирай, — продолжает она, как будто уже всё решила за нас обеих. — Ещё докупим там свитера из шерсти для мужчин, и детские носки тоже. Наберем товара, чтобы было хотя бы четыре сумки вышло, чтобы мы унесли, и вместе поедем. Изольда и Марика маленькие, помочь не смогут, их брать с собой не будем. Поедем вдвоём. Как раз и ты в семью копейку принесёшь, и я заработаю. Давай, тысяч по пятьдесят вложимся, купим товар и… — её глаза загораются жадным огоньком, — заработаем!

— Вы серьёзно? — переспрашиваю, чувствуя, как лицо предательски краснеет.

— А что? — она резко дёргает плечом. — Я же не предлагаю тебе бесплатно со мной кататься. Все вкладываются, все работают. Не хочешь — не надо.

Я машинально сглатываю. Слова вроде разумные, но ехать с ней куда-то так далеко мне совершенно не хочется. От одной мысли о долгой дороге рядом с ней внутри всё сжимается. Но ведь родители… Положение у них тяжёлое: после болезни отца пенсия мамы ни на что не хватает. Я студентка, помочь толком не могу. А тут… шанс хоть что-то сделать?

— Ну… я не знаю… — тяну я неуверенно, пытаясь выиграть время.

Свекровь резко меняется в лице: мягкость исчезает, в голосе появляется раздражение.

— Ладно, если не хочешь, я Тане предложу, — обрывает она меня и демонстративно берёт телефон. — Таньке тоже деньги нужны.

Она демонстративно берёт телефон — аппарат будто теряется в её широких ладонях с толстыми пальцами — и набирает номер своей подруги, которая живёт недалеко от нас. Движения её неторопливы, но нарочито громкие: так она всегда показывает, что обиделась и решила действовать по-своему.

— Ладно! — выкрикиваю я, сама пугаясь громкости собственного голоса. — Я согласна ехать!

— Вот и умница. Я же знала, что ты не подведёшь.

— Только вот деньги, которые вы сказали… у меня нет пятидесяти тысяч.

Я опускаю глаза, чувствуя, как щеки вспыхивают от стыда.

«У меня и пятидесяти рублей нет», — вспоминаю уже про себя.

Сегодня я проходила мимо продуктового рынка и просто брала в руки фрукты, нюхала их — только для того, чтобы вспомнить вкус. Денег купить не было. Все фрукты, что покупались в дом Эриком или самой свекровью, делились между ней и девочками. Мне никогда не доставалось, как-то так всегда получалось, что когда я возвращалась с учебы, их уже не было.

А я обожаю мандарины, и сейчас их сезон перед новым годом. Но я их так и не попробовала еще.

— Пятьдесят тысяч нет… — свекровь кривит губы. — Конечно. А я что говорила? Бесполезная. Только сидеть и учиться умеешь, будто кто-то от твоей учёбы толк видит. Лучше бы уборщицей пошла, хоть полы научилась мыть.

Я поднимаю глаза и встречаю её колючий взгляд. Она будто нарочно давит на самое больное.

— А родители твои… — тут она делает многозначительную паузу и произносит с издёвкой, — тоже, наверное, на тебя надеются? Думают, ты их из нищеты вытащишь? Да ты сама скоро с голоду сдохнешь! Научилась у больной матери сидеть на шее и мужа. Только ты ведь не больна. Поэтому так не получится.

Слова режут, как нож. Я сжимаю кулаки под столом, чтобы не расплакаться.

— Не надо говорить о моей маме так… — шепчу, но голос предательски дрожит.

— Что? — свекровь наклоняется ближе, почти в лицо. — Не надо, говоришь? Разве

Это не правда. На сколько я знаю, она нигде не работала. А сейчас муж заболел, она теперь за ним ухаживает. Денег, наверное, и нет особо.

Мне становится тяжело дышать. Она давит, давит, не оставляя пространства.

— В общем, смотри сама. Я тебе дело предлагаю. Заработаешь и для них, и для себя. А по поводу начальных денег… Ну не знаю… — протягивает свекровь, тяжело опираясь руками о стол. Она высокая, крепкая женщина. Когда она стоит вплотную, кажется, будто её фигура нависает надо мной, заставляя чувствовать себя маленькой и беспомощной. — Продай кольцо обручальное, цепочку, серьги… или заложи в ломбард. Но не купив товар, мы никуда не сможем поехать.

Её голос звучит спокойно, почти обыденно, но для меня каждое слово — как пощёчина. Я машинально опускаю взгляд на своё кольцо. Нежное, тонкое золотое, оно всегда было для меня не просто украшением. Мы с Эриком выбирали его вместе. Это был его самый дорогой подарок, символ нашей любви. Себе он тогда купил простое, скромное кольцо, потому что денег уже не оставалось.

А цепочка с подвеской и серьги… подарок родителей на моё шестнадцатилетние. Я помню, как мама выбирала их с трепетом, как гордо надевала их на меня в тот день. И теперь я должна отнести всё это в ломбард?

Но мысль цепляется во мне: если именно заложить, а не продать — то можно будет выкупить. После поездки, когда всё получится. Я словно уговариваю сама себя, стараясь заглушить горечь.

Поздно ночью домой возвращается Эрик. Уставший, злой. Дверь в спальню он открывает резко, так, что я вздрагиваю. Его лицо напряжено, в глазах злость. Я сразу понимаю — что-то случилось.

— Агата, что это за дела? — он даже не садится, встал напротив меня. — Куда ты собралась? Даже не посоветовалась со мной! Разве для этого мы с тобой женились? Чтобы ты решения принимала одна? Чтобы я узнавал последним?

Я пытаюсь открыть рот, но он не даёт и секунды.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — он повышает голос. — Все подумают, что я не могу содержать жену! Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись? Ты хочешь, чтобы люди пальцем показывали? Ты что, решила тащить семью сама? А я тогда кто⁈

С каждым его словом мне становится всё тяжелее. Я пытаюсь заговорить, но он будто не слышит.

У меня горло перехватывает. Слёзы уже готовы вырваться наружу, но я из последних сил держусь.

— Эрик… — начинаю тихо, но он даже не слушает.

Но он резко поднимает руку, будто отсекая мои слова, и хлопает дверью так, что стены дрожат. В груди у меня всё рушится. Это наша первая настоящая ссора.

Целый день мы ходим молча, я хожу с комом в горле. Только через день, когда он остывает, я нахожу силы заговорить. Объясняю ему — почему я решилась, тем более свекров — его мать будет рядом, что я пытаюсь вытащить нас обоих. Я говорю, что поездка — это не прихоть, а шанс. Пусть маленький, но шанс вытащить нас из ямы.

Он слушает молча, уже спокойнее, и я вижу — понимает. Мы миримся. Но в глубине души у меня осадок. Его слова всё ещё режут внутри.

А еще, уже недели две активно муссируется тема дяди Эрика, который живет в Германии.

В семье о нём говорили всегда с придыханием: «Он там поднялся, у него всё есть». Для нас же он был чем-то вроде мифа. Долго жил за границей, обзавёлся семьёй, бизнесом. И вот теперь он пригласил Эрика к себе.

По телефону всё звучало красиво: показать, научить, ввести в курс дела, объяснить, как работают продажи немецких вязальных машин. Мы надеялись, что он поможет хотя бы советом. Но постепенно стало ясно: денег на билет он не собирается высылать. Ждёт, пока мы сами наскребём.

И вот тут снова встаёт вопрос — где их взять? Ещё нужен загранпаспорт, новая одежда для Эрика. Ну не мог же он поехать к богатому дяде в старых, поношенных джинсах. И снова всё упирается в деньги, которых у нас нет.

И мысль о ломбарде и поездки на север уже не кажется такой страшной. Она — единственная реальность.

Мои университетские каникулы длились всего две недели. Поэтому, к их началу мы уже закупили товар и билеты. Всё решилось слишком быстро.