Глава 27

Я смотрю на него и сердце замирает. Его глаза — полные ужаса и боли — впиваются в меня, когда я произношу то самое слово, которое до сих пор рвет мне душу на куски.

— У нас должен был быть малыш? — Эрик резко вскакивает, словно его ударили током. Его голос дрожит, он перебивает меня, не в силах дослушать. — Я не получал ни одного сообщения с тех пор, как вы уехали. Ни одного! Ни звонка, ни письма! — он хватается за голову, раскачиваясь, будто не верит в происходящее. — Я звонил тебе каждый день, писал, чуть ли не по двадцать сообщений в день, Агата! Но ты не отвечала, ты даже не читала их!

Я сглатываю, горло сжимает, будто там застрял ком.

— Эрик… я тоже ни разу не получала от тебя сообщений, — слова едва выходят, голос дрожит. — Я ждала… ждала, как сумасшедшая. Но ничего не приходило. Ни звонка, ни письма. Поэтому я думала, что ты… что ты бросил меня. Как и твоя мать.

Он замирает, смотрит на меня так, словно я сказала что-то невозможное.

— Что? — он моргает, потрясённый. — Что ты имеешь в виду, говоря, что моя мать тебя бросила?

Я чувствую, как внутри поднимается вся та горечь, которую я так долго прятала. Она вырывается вместе с каждым словом, жгучая, обжигающая.

— Потому что с того дня, как она устроила скандал в больнице… — я глубоко вдыхаю, чтобы не сорваться, — она больше там не появлялась. Просто исчезла. А когда меня выписали, через две недели, я вернулась в тот хостел, где мы с тобой снимали нашу крошечную комнату… — голос срывается, в глазах мгновенно выступают слёзы, — и выяснилось, что она уехала. На следующий же день. Собрала все свои вещи… и мои тоже.

Я задыхаюсь, но всё равно продолжаю, потому что молчать уже нельзя:

— Я осталась в чужом городе. За тысячи километров от дома. Одна. Без денег. Без одежды. Без крыши над головой. И беременная.

Последнее слово рвёт меня изнутри. Я его выдыхаю почти шёпотом, но оно звучит так громко, будто отдаётся эхом в пустоте между нами. Я вижу, как он бледнеет, как руки его бессильно опускаются. А я сижу перед ним — с тем же ужасом внутри, с той же болью, которую носила все эти годы, и мне кажется, что сейчас мы оба падаем в одну и ту же пропасть.

Эрик отступает на шаг назад, будто я только что ударила его. Его лицо искажает боль, в глазах столько ужаса и недоверия, что я невольно прикусываю губу, чтобы не разрыдаться прямо сейчас.

— Нет… — он качает головой, словно пытается стряхнуть с себя мои слова, — нет, это невозможно. Ты… ты не могла остаться одна. Мама бы никогда так не поступила! Никогда!

— Эрик, — перебиваю я, но голос срывается, — она именно так и поступила.

— Нет! — он вдруг почти кричит, сжимая кулаки, и я вижу, как дрожат его руки. — Я знаю её, она жесткая, да, она властная, но она не могла бросить тебя беременной моим ребенком, со своим внуком!

— Но она бросила! — врывается из меня крик, и слёзы обжигают щеки. — Она бросила меня, Эрик! Она вытащила из-под ног всё, на что я хоть как-то могла опереться. Уехала и оставила меня ни с чем!

Эрик обессиленно садится обратно, но тут же вскакивает вновь, будто ему тесно в собственном теле.

— Господи… — он хватает себя за волосы, ходит по комнате, — я думал, ты исчезла сама. Я думал, что ты бросила меня, Агата!

— Бросила? — я почти захлебываюсь в этом слове. — Как я могла тебя бросить, когда ждала тебя каждый день? Когда каждую ночь молилась, чтобы ты позвонил? Я не получала от тебя ничего, Эрик. Ничего.

Он резко поворачивается ко мне, и я вижу, что его глаза красные, мокрые.

— Но я звонил! Я писал! — он бьёт себя в грудь ладонью. — Я задыхался без тебя, я сходил с ума! И если ты не получала, значит… значит, это она. Это мать.

Его голос срывается на низкое рычание, будто он борется не только со мной, но и с собственным прошлым.

— Она как-то их удаляла до того, как я читал? — он словно сам с собой говорит, обрывисто, сжимая кулаки до белых костяшек. — Она могла… она всегда контролировала всё. Господи, если это правда…

— Это правда, — я выдыхаю, обессиленно, — потому что иначе я не могу объяснить. Я осталась одна, Эрик. И всё, что у меня было — это малыш.

Он закрывает глаза, и я вижу, как по его лицу катится слеза.

— Наш малыш… — он шепчет так тихо, что это почти молитва. — И я не был рядом.

Между нами тянется тишина — густая, вязкая, полная невысказанных криков.

Эрик вдруг резко останавливается посреди комнаты, будто его ударило током. Его лицо искажает ненависть, в глазах полыхает огонь.

— Господи… — его голос дрожит, — она уничтожила всё. Всё! Она украла у меня тебя. Украла моего ребёнка. Мою жизнь!

Он срывается на крик, и я вздрагиваю, хотя понимаю — это не на меня, это туда, в прошлое, в адрес матери.

— Как она могла⁈ — Эрик хватает со стола какой-то блокнот и со всей силы швыряет его в стену. — Как⁈ Как можно быть такой чудовищной!

Я вжимаюсь в спинку кресла, сердце колотится, но не от страха. От осознания: он верит мне. Он наконец понял.

Эрик хватает себя за голову, проходит по комнате несколько шагов и внезапно падает на колени передо мной. Его руки тянутся к моим, он сжимает их так, словно боится, что я исчезну.

— Прости… — он смотрит снизу вверх, его глаза полны боли и отчаяния. — Прости, Агата. Я должен был найти тебя, прорваться, вырвать из её лап, но я… я был слепым идиотом!

Я дрожу, ощущая тепло его ладоней, и слёзы снова наворачиваются на глаза.

— Ты думаешь, что я смогу просто простить? — шепчу, и мой голос ломается. — Всё то, что я пережила… одиночество, страх, потеря…

— Я знаю, — он кивает быстро, будто в бреду, — я знаю, что слова не вернут того, что ты прошла. Но клянусь, если ты позволишь, я верну тебе всё. Всё, что украла она. Я уничтожу всю ее ложь, я докажу тебе… я отдам свою жизнь, только дай мне шанс.

Он прижимает мои руки к своим губам, и я замираю, не зная — оттолкнуть или прижать к себе.

Его плечи сотрясает дрожь, он — взрослый, сильный мужчина, тот самый Эрик, которого я помнила уверенным и непоколебимым, — сейчас стоит на коленях передо мной, разбитый и в то же время до боли настоящий.

— Эрик… — я с трудом подбираю слова, голос дрожит, а в груди всё сжимается от боли. — К сожалению, даже с твоим богатством и властью ты не сможешь вернуть мне всё, что я тогда потеряла.

Я вижу, как мои слова достигают его. Он будто спотыкается о них, словно наткнулся на невидимую стену. Лицо Эрика бледнеет, взгляд ломается, и в этих глазах появляется то, что раньше казалось невозможным — боль. Настоящая, не спрятанная за холодной маской.

— Наш малыш… — едва слышно вырывается у него, почти шёпотом.

И эти два слова разрывают меня изнутри. Я больше не могу держаться. Слёзы сами катятся по щекам, горячие, предательские. Я киваю, судорожно, словно это признание вырывает меня из прошлого, и во мне ломается всё то, что я так долго пыталась прятать.

У меня нет слов… только горечь в груди, ком в горле и бесконечная боль в сердце.