Глава 28

Я возвращаюсь мыслями в тот день так ярко, словно проживаю его снова.

Север. Больница. Лютый мороз за окном, от которого стынут даже стены. Я лежу там почти две недели, врачи пытаются поставить меня на ноги. И вот — долгожданный день выписки. Я дрожу от волнения, мечтая вернуться в хостел, где мы снимали маленькую комнатку со свекровью. Вернуться, собрать силы, купить билет домой и поехать к Эрику. У меня растёт малыш — я не должна тут мерзнуть, я должна думать только о ребенке.

Я подхожу к администратору. Он смотрит в бумаги и будничным тоном сообщает:

— Женщина с вещами уже уехала почти две недели назад. Освободила комнату.

Сначала я даже не понимаю смысла его слов.

— Как… уехала? — спрашиваю, а в груди разливается холод.

— Уехала. Забрала вещи. Сказала, больше платить не будет.

Мир вокруг будто рушится. Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

— А мои вещи?.. — голос дрожит, слова вырываются с трудом.

Он пожимает плечами и протягивает сложенный листок бумаги. На нём корявым почерком свекрови:

«Деньги закончились. Не могу больше оплачивать. Разбирайся сама».

Я перечитываю эти строчки снова и снова. Земля уходит из-под ног. Я остаюсь одна. В чужом городе. Беременная. Без вещей. Без денег. В лютый мороз. Единственное, что у меня есть — мои документы.

Я сажусь прямо там, в холле, и плачу. Первая волна безысходности отступает.

Я понимаю: мне некогда плакать и жалеть себя. До темноты я должна найти жильё. Позвонить маме и попросить денег на билет? Нельзя. У неё самой каждая копейка на счету, лекарства для отца стоят очень дорого.

Я стираю слёзы и иду по холодному городу, в старой куртке, ища хоть какую-то работу. Мне страшно, отчаянно, внутри кричит только одна мысль: «Лишь бы не умереть. Лишь бы сохранить ребёнка».

И Бог услышал мои молитвы. Удача нашлась там, где я меньше всего ожидала. В ресторане, где работала женщина — моя соседка по палате. Она узнает меня.

Я захожу туда, тоже узнаю ее и почти теряю голос:

— Пожалуйста… возьмите меня хоть кем-нибудь. Я быстро учусь. Я всё умею. Мне просто нужно остаться.

Соседка Тома помнит прекрасно выходку свекрови. Она выслушивает меня, хватает за руку и тащит к хозяйке ресторана.

— Она хорошая, честная! У неё беда. Помогите! — умоляет она вместо меня. — Свекровь бросила её одну. Без денег, без копейки. Ей еще бы койку нужно, чтобы жить.

Хозяйка смотрит долго, колко, морщит нос, будто я грязь под её ногтями.

— Подсобка есть. Кресло раскладывается. Жить можно. Но чтоб работала как лошадь, ясно?

Я киваю, не веря, что мне дали шанс. На эмоциях обнимаю Тому и шепчу слова благодарности. Она меня спасла сегодня.

Вечером звоню маме. Проглатываю слёзы.

— Мам, у меня всё хорошо, — лгу я. — Я хочу поработать тут немного…

— А как же медицинский, Агата? Разве на учебе тебя будут столько ждать? Каникулы закончились, у тебя скоро сессия.

— Сессию закрою, как вернусь. Да и вообще, если и отчислят, потом восстановлюсь. Не переживай. Тут хорошие зарплаты, а нам сейчас нужны деньги, ты знаешь.

Она настороженно спрашивает:

— А как же Эрик? Он согласен, что ты там?

— Эрик… — повторяю его имя, и в горле застревает ком, не знаю что соврать, чтобы она не беспокоилась — Эрик согласен. Он тоже будет работать. Ему надо разбогатеть. Ты же знаешь, как он переживает, что не может дать мне ту жизнь, которую обещал.

Я слышу облегчение в её голосе. А сама едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Сердце рвётся, я понимаю — всё рушится. Но я не могу сказать ей правду Я не хочу, чтобы она плакала вместе со мной.

Я становлюсь официанткой. Живу в подсобке, где пахнет хлоркой и сыростью. Сплю на раскладном кресле, которое скрипит каждую ночь. Днём улыбаюсь гостям, а вечером прячу лицо в коленях и рыдаю. Ползарплаты отправляю домой — на лекарства отцу. Сама питаюсь тем, что остаётся после гостей: недоеденные куски хлеба, холодные котлеты. Я экономлю каждую копейку. Надо собрать деньги на билет. Надо купить одежду, перестать таскать вещи, которые подбрасывает мне Катя — уже неловко перед ней.

До Эрика дозвониться я не смогла. Я верила, что его мать расскажет ему о моей беременности, и он приедет. Но проходит месяц, второй — и ничего. На третий я перестаю ждать. И понимаю: теперь я одна. И Эрик, как и его мать, меня бросил.

Пять месяцев я работаю в ресторане. Живот растёт, я уже не могу носиться с подносами, но к счастью, я успеваю поднакопить, мне уже хватает на билет домой.

У меня появились новые подруги — Катя и Света, тоже работают в ресторане со мной. Две разные, но обе настоящие. Катя — рыжая, взрывная, с веснушками и вечной помадой алого цвета, смеётся так, что слышно на всю улицу. Света — тёмноволосая, серьёзная, будто старше нас всех, с глазами, в которых всегда тревога и забота. Они уговаривают меня остаться:

— Агата, ты сильная. Тут у тебя всё получится. Зачем возвращаться? Мы будем тебе помогать с малышом.

Но я знаю: надо домой. Скоро роды. Как я буду растить ребёнка в подсобке или жить по очереди у подружек? Нет. Я должна ехать домой. Слава Богу у меня есть дом, куда я могу вернуться.

Я собираю все деньги, что у меня есть, сжимаю их в кулаке так крепко, будто от этого зависит моя жизнь, и покупаю билет. Последний шанс. Последняя надежда. Я возвращаюсь на юг. В свой маленький городок. В тепло. В лето. В дом, где меня ждут родители, где должно быть безопасно.

Поезд катит сквозь серые города, окна дрожат от стука колёс, а внутри меня всё крошится. Я глажу свой округлившийся живот, шепчу малышу:

— Потерпи, мой хороший. Мы почти дома. Всё будет хорошо. Я не дам тебя в обиду.

Но там, где я надеюсь найти опору, меня ждёт удар. Эрика уже нет.

Он уехал. В Германию. К дяде. Люди перешёптываются на рынке, соседки переглядываются с ехидной жалостью в глазах. Слухи разносятся, как ядовитый дым: «Женится на падчерице дяди. Вместе унаследуют бизнес. Ему там будущее. Он больше не вернётся».

Я слушаю всё это, и будто ножом режут по живому. Каждый шёпот — пощёчина. Каждое слово — предательство. Если он даже и искал меня — не нашёл. А значит, бросил окончательно. И я решаю: зачем ему знать о моей беременности? Зачем давать ему шанс снова растоптать меня?

Мама возмущается, гневно сжимает губы:

— Агата, он должен отвечать за ребёнка! Он обязан!

Я отворачиваюсь, стискиваю зубы, чтобы не заорать.

— Мам, хватит. Не хочу я его больше в своей жизни.

Отец молчит. Его взгляд тяжёлый, задумчивый. Он всегда не любил Эрика и теперь даже будто рад, что мы расстались. Я чувствую его молчаливую поддержку и хватаюсь за неё, как за спасательный круг.

И говорю себе: «Я справлюсь сама. Я обязана».

Я пытаюсь восстановиться в университет, но кому я нужна с животом, который растёт день ото дня? Отказывают, даже не слушают. И я остаюсь дома. Помогаю маме. Мы заводим корову, я делаю сыр, сметану, творог. Мама берёт всё это на рынок, а я учусь жить по-новому.

Подруги — Катя и Света, звонят, поддерживают. Они яркие, красивые, всегда ухоженные. Они говорят мне:

— Агата, ну зачем ты себя губишь? Вернись в город, у тебя всё получится! Ты сильная, ты же боец!

Я улыбаюсь им, но внутри всё сжимается. Они не понимают. У меня теперь другая жизнь. Я мать. Я должна думать не о себе, а о малыше.

И вот, когда я уже начинаю привыкать к новому ритму, к тягостным, но привычным заботам, приходит удар, от которого меня никто не может защитить.

На девятом месяце умирает отец. Внезапно. Тромб.

Я стою над его телом, живот тяжёлый, каменный, ноги подкашиваются. Мама рыдает так, что её дрожь передаётся мне. А я не могу закричать, не могу упасть — потому что в животе мой малыш. Я должна держаться. Но внутри — пустота. Ощущение, что мир рушится, и некому его удержать.

Я остаюсь одна. С мамой. И с огромным животом, в котором бьётся последнее, что даёт мне силы — мой сын.