Глава 31

Я открываю глаза, и яркий свет тут же режет их, будто кто-то полоснул по зрачкам ножом. Голова взрывается от боли, в висках стучит молот. Я морщусь, пытаюсь повернуть голову, но любое движение отдаётся пульсирующей болью.

— Агата… наконец ты проснулась, — доносится тихий, дрожащий голос мамы. — Милая моя… как ты?

Я с усилием сглатываю, почти шепчу:

— Мама… Назара… привезли обратно? — губы пересохли, слова даются тяжело. — С ним… всё хорошо?

Пауза. Тяжёлая, гнетущая, как свинцовая плита. Я слышу, как мама резко всхлипывает.

— Ох, милая моя… сколько же тягот и горя тебе пришлось вынести… в таком юном возрасте, — её голос ломается.

Внутри меня всё обрывается. О чем она говорит? Зачем эти вздохи и стенания, если можно просто ответить: «Да, всё хорошо»?

Я пытаюсь разлепить глаза, хотя боль режет голову всё сильнее. Мне нужно увидеть её лицо, хоть как-то понять, о чём она говорит.

— Мама… — хриплю я, — что ты хочешь сказать? Его… ещё не вернули? Еще не принесли?

— Ох, дочка… — мама заливается слезами, закрывает лицо руками.

Я резко сажусь, несмотря на то что мир тут же плывёт перед глазами. С трудом я хватаю маму за плечи и начинаю трясти, словно это единственный способ вытянуть из неё правду.

— Мама! — голос мой срывается, дрожит, я уже почти кричу. — Говори! Где Назар⁈ Что случилось⁈

Она закрывает глаза, её подбородок трясётся, и только прерывистое дыхание разрывает тишину. Мне страшно. Я жду, что вот-вот она произнесёт то самое слово… из четырёх букв, которое поставит точку и на жизни моего сына, и на моей. Я не хочу его слышать, совсем не хочу. Но я должна узнать правду.

— Назар… — наконец, выдыхает она, сжимая руки, — его… похитили, Агата.

Мир вокруг меня рушится. Слово «похитили» гулко бьётся у меня в голове, словно эхо в пустом колодце. Я повторяю его механически, не веря, не понимая. Значит, он жив! Но…

— Похитили?.. — губы дрожат. Я слышу свой голос, будто со стороны. — Что значит «похитили»? Кто? Как?

Мама рыдает всё сильнее. Я чувствую, как меня затягивает в холодную пропасть.

— Зачем кому-то больной ребёнок? — бормочу я, вспоминая слова медсестры в реанимации. Внутри всё сжимается. Сердце колотится в груди так, будто сейчас вырвется наружу. — Мама, расскажи нормально!

Мама смотрит на меня через слёзы, глаза её красные, полные ужаса.

— Дочка… я сама не знаю, — голос её дрожит. — На камерах… не видно чётко лица. Только то, что какая-то женщина в белом халате вынесла двух детей. Она притворилась медсестрой. Дождалась, пока никого не будет рядом. И забрала. Одного ребёнка — новорождённого, от которого отказалась мать… Он лежал в реанимации после родов. А второго… — мама задыхается, закрывает рот рукой, — второго забрала нашего малыша.

Меня словно ударили по голове чем-то тяжёлым. Я сжимаю простыню, пытаясь не заорать от ужаса.

— Нет… — шепчу я, мотая головой, — этого не может быть. Это бред. Это ошибка. Такого не бывает!

У меня опускаются руки. Всё внутри опустошается, как будто из меня вырвали душу. Я не понимаю. Не могу осознать. Как можно было вынести моего ребёнка из-под носа у врачей? Как можно было просто взять и унести его?

Сердце разрывается на куски. Я слышу только собственный крик внутри себя: «Верните мне моего сына!»

— Нет… — я снова шепчу, качая головой, — нет, этого не может быть… Это ошибка! Это дурной сон!

Мама тянется ко мне, пытается обнять, но я резко вырываюсь. Мне нечем дышать, в горле ком, слёзы жгут глаза, но я не могу позволить себе рухнуть.

— Где мой сын⁈ — кричу я так, что горло рвётся. — Верните мне моего ребёнка!

Я бросаюсь к двери, бегу босыми ногами по больничному коридору. Люди оборачиваются, шепчутся, но мне плевать. На всё плевать. Я не чувствую ни ног, ни рук — только огонь внутри.

— Покажите камеры! — врываюсь в пост охраны, где сидят два охранника с кофе и бутербродами. — Немедленно покажите мне запись!

Они переглядываются, словно я сумасшедшая. Один вяло поднимается:

— Женщина, успокойтесь, мы этим занимаемся…

— Занимаетесь⁈ — перебиваю я, срываясь на визг. — Вы сидите тут с бутербродами, пока мою кровь, моего ребёнка кто-то унёс из-под вашего носа!

Я хватаю охранника за рубашку и трясу его, будто от этого зависит жизнь. Он вырывается, отталкивает меня, я чуть не падаю.

— Не трогайте сотрудников, иначе… — он пытается говорить строго, но я вижу в его глазах испуг.

— Иначе что⁈ — я шаг за шагом иду на него, вцепившись пальцами в свои волосы. — Что вы сделаете со мной ещё⁈ Ребёнка у меня уже забрали! Что дальше⁈

Сзади подбегает медсестра, пытается меня удержать. Её холодные руки на моих плечах только сильнее заводят меня.

— Агата, пожалуйста, успокойтесь, — лепечет она.

Я резко разворачиваюсь к ней. Вижу перед собой её выкрашенные красным ногти, аккуратный белый халат, и меня словно прорывает.

— Это вы должны были смотреть за ним! — кричу ей в лицо. — Это вы! Он лежал там, один, после операции, весь в трубках! Где вы были⁈

Она бледнеет, её губы дрожат, но молчит. Мне хочется ударить её, разорвать, но я лишь стискиваю кулаки до боли.

— Покажите мне камеры! — снова кричу. — Сейчас же!

Один из охранников нехотя включает экран. На мутном видео — женщина в белом халате. Она держит на руках свёрток. Лицо размыто, не разобрать. Рядом ещё один ребёнок. Она идёт уверенно, будто всё по правилам. Никто её не останавливает. Никто даже не замечает.

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стола, чтобы не рухнуть.

— Это… — слова застревают в горле, — это он? Это мой Назар?..

— Агата, — мама подходит сзади, её руки трясутся, она с трудом держится. — Дочка… успокойся… полиция уже в пути.

— Полиция⁈ — я резко оборачиваюсь. — Думаешь, они найдут⁈ Думаешь, кто-то вообще ищет моего сына⁈

Слёзы хлынули сами, я закусываю губу до крови. Внутри всё кипит от боли и ярости.

— Я сама его найду! — выпаливаю я, и голос мой дрожит от безумия. — Я найду его, даже если на это уйдёт вся моя жизнь!

Я подхожу вплотную к охранникам и смотрю прямо в глаза.

— Дайте мне запись. — Мой голос низкий, срывающийся, но твёрдый. — Каждую копию. Каждую камеру. Я хочу знать, куда она пошла, по каким коридорам. Я хочу видеть каждую секунду!

Они мнутся. Я чувствую, как в груди поднимается волна. Ужас, злость, отчаяние — всё смешалось.

— Мы не можем предоставить запись, вы не официальное лицо. Или принесите нам бумагу, что мы обязаны вам предоставить копию, или пусть полиция оформит документы на изъятие.

Я не успеваю среагировать, как сирены завывают под окнами, и у меня сжимается сердце. Внутри пылает надежда, что вот сейчас наконец всё начнётся: поиски, действия, результат.

В коридор входят двое мужчин в форме и женщина в строгом костюме — видно, следователь. Их лица серьёзные, но отстранённые, будто они пришли не ко мне, а в какой-то кабинет на рядовую проверку.

— Найдите моего сына! — срываюсь я, бросаясь к ним. — Где мой ребёнок⁈

Мужчина постарше, с животом и усталыми глазами, поднимает ладонь:

— Женщина, успокойтесь. Нам нужно составить протокол, опросить свидетелей.

— Протокол⁈ — я почти смеюсь, но это смех истерички. — Пока вы будете писать свои бумажки, мой сын может быть уже на границе!

Я вижу, как мама тихо плачет, сидя на лавке. Её руки дрожат, она пытается что-то сказать, но слов нет. Моё сердце разрывается от бессилия и злости.

— Где начальство больницы⁈ — ору я. — Пусть все сюда придут! Пусть смотрят мне в глаза и объясняют, как это возможно! Пусть выйдет наш лечащий врач! Это он отправил меня в лабораторию! И именно в этот момент ребенка похитили!

Следователь, хмурая женщина с холодным взглядом, наконец открывает рот:

— Мы понимаем ваши эмоции, но прошу вас не мешать. Если хотите, чтобы мы нашли ребёнка, нужно сотрудничать.

— Сотрудничать⁈ — я шагаю к ней так близко, что чувствую её духи, холодные, чужие. — Я отдала им своего ребёнка на стол, под камеры, под их охрану! А теперь вы говорите мне про сотрудничество? Вы думаете, они будут сотрудничать? Они будут покрывать друг друга! Где он⁈ Скажите мне хотя бы, где он сейчас⁈ — вновь обращаюсь я к сотрудникам больницы.

Женщина-следователь не моргает, только кивает охранникам:

— Дайте запись.

Запись запускают на большом экране в ординаторской. Все столпились вокруг: медсёстры, охрана, мама, я. На записи женщина в белом халате спокойно идёт по коридору с двумя свёртками на руках. Никто её не останавливает. Она будто растворяется за дверью.

— Видите? — тихо говорит охранник. — Лицо размыто, камеры старые…

Я хватаю стул и со всей силы швыряю его в стену. Он разлетается, медсестры вскрикивают.

— Старые⁈ — рычу я. — А вы где были на тот момент? Вы все тут сидели и жрали, пока моего сына уносили!

Следователь снова поднимает руку:

— Агата, прошу, держите себя в руках.

— Нет! — я бью кулаком по столу так, что кожа на костяшках трескается. — Вы хотите, чтобы я сидела и ждала⁈ Пока он где-то плачет без меня⁈ Ему больно, он один, к тому же больной!

Слёзы душат, но я не отступаю. Я смотрю им в глаза, каждому, и вижу лишь пустоту. Для них это работа. Для меня — жизнь.

— Я пойду сама, — шепчу я, и голос мой дрожит. — Найду её. Найду его. Даже если мне придётся обойти весь город.

Следователь криво усмехается:

— Успокойтесь. С такими нервами вы только помешаете.

И в этот момент во мне что-то ломается.

— Я мать! — кричу так, что стены дрожат. — И я никогда не помешаю! Я порву всех, кто встанет у меня на пути.

Мама вскакивает, хватает меня за руки:

— Агата, дочка, прошу тебя… — её голос срывается, она вся дрожит. — Не ломай себя…

Но я уже не слышу. Я чувствую только одно: сердце моего ребёнка, которое сейчас где-то бьётся, зовёт меня.

— Гражданка, вы никуда не пойдете, — вдруг заговаривает третий из полиции, держа в руках какую-то бумагу, — медсестра написала на вас заявление о нападении. И, как я вижу, небезосновательно. Пройдемте с нами в отделение…