Глава 30

Назара снова обследуют: врачи не доверяют заключениям нашей провинциальной больницы. Доктор вызывает нас с мамой в кабинет. Его лицо мрачное, серьёзное, ни намёка на надежду.

— Ситуация сложная, — говорит он, тяжело вздыхая. — Операция нужна немедленно. И, возможно, не одна.

У меня перехватывает дыхание, пальцы холодеют. Я смотрю на маму — её лицо белое, будто из воска, глаза в панике. Мы обе киваем, даже не пытаясь спорить. Мы ничего не понимаем, ничего не знаем. Мы соглашаемся на всё, цепляясь за надежду, что врачи сделают чудо.

Операцию проводят быстро, слишком быстро. Но уже по поведению врача я чувствую: что-то пошло не так. Его глаза скользят мимо меня, он избегает прямых ответов. Меня не пускают в палату. Позволяют смотреть на сына только через маленькое окно. Назар лежит вдалеке, такой крошечный, беззащитный, весь в трубках и проводах. Ручки и ножки привязаны к кроватке, чтобы он случайно не выдернул оборудование.

Я умоляю медсестру:

— Зачем? Это же ребёнок, мой малыш, он боится… ему больно!

Она отвечает сухо, даже не глядя на меня:

— По-другому нельзя. И потом, у него ослабленный организм, он может подцепить любую инфекцию. Поэтому изоляция.

Слова проходят мимо меня, как холодный ветер. Я смотрю на сына через стекло и чувствую, что умираю вместе с ним.

Я решаю дождаться утра. Сажусь на жёсткий пластиковый стул у его палаты и не двигаюсь. Всю ночь я сижу здесь, ловлю недовольные взгляды медперсонала, но мне плевать. Мама уехала отдохнуть, мы договорились сменять друг друга, но я даже представить себе не могу, как уйти. Я держусь из последних сил, чтобы не заснуть. Глаза горят, тело ломит, но я упрямо смотрю в стекло — вдруг Назар шевельнётся, вдруг откроет глаза и найдёт меня взглядом.

К утру я почти не соображаю. Веки тяжелые, мысли путаются. Хочется лечь прямо на пол и отключиться, но я сжимаю кулаки. И именно в этот момент ко мне подходит наш лечащий врач.

— Спуститесь в лабораторию, — говорит он. — Возможно, потребуется переливание крови. Нужно сдать анализы.

Я киваю и иду, будто робот. Но когда захожу в лабораторию, тамошние сотрудники удивлённо поднимают на меня глаза.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает медсестра.

— Меня отправил врач. Сказал, что нужны анализы… для переливания.

Она качает головой:

— Девушка, мы у вас уже всё брали. Никаких новых анализов не нужно.

Я застываю на месте. Что это значит? Почему меня отправили сюда? Ошибка? Недоразумение? Или…

— Вы уверены? — шепчу я, чувствуя, как во мне растёт тревога.

— Уверена, — твёрдо отвечает медсестра. — И вообще, вы не должны вот так входить в кабинет.

Я вылетаю из лаборатории и бегу обратно в реанимационный блок. Но… Назара там нет.

— Где мой ребёнок⁈ — кричу я, вцепившись в стойку у входа.

Медсестра равнодушно пожимает плечами:

— Раз его нет, значит, увезли на вторую операцию.

У меня всё внутри переворачивается. Сердце колотится так, что я боюсь, упаду замертво. Пока я бегала по кабинетам, его состояние резко ухудшилось⁈ Неужели так плохо, что понадобилась срочная повторная операция? И почему никто меня не предупредил⁈

Я хватаю телефон, руки трясутся, я едва попадаю по кнопкам. Звоню маме, всхлипываю, почти не могу связать слова.

— Мам… его нет! Его увезли! Я не знаю куда! Мне ничего не говорят!

— Агата, успокойся, — пытается она сдержать дрожь в голосе. — Ты должна доверять врачам. Если забрали, значит, так надо. Ради Назара. Подожди у дверей операционной. Я скоро приеду.

Я слушаю её и понимаю, что она права… Но сердце кричит обратное.

Я бегу к операционным. Там уже толпа людей. Родственники, каждый ждёт своего. Женщины плачут, мужчины ходят по коридору туда-сюда, кто-то звонит по телефону. У всех — своя беда, свои страдания. Но среди них нет никого, кто ждал бы моего ребенка.

— Кого оперируют сейчас? — спрашиваю я в панике.

Одна женщина отвечает:

— Моего отца.

Другая:

— Мою сестру.

Кто-то ещё говорит о своей матери. Но никто — о ребёнке.

Я цепенею. Не понимаю. Как⁈ Разве не моего малыша?

Я подхожу к медсестре, спрашиваю дрожащим голосом:

— Где мой сын? Где операция? Его же увезли!

Она смотрит на меня как на сумасшедшую:

— Девушка, здесь один-единственный этаж для операций. Три операционных. Все заняты. Больше нигде в больнице операции не делают.

Я чувствую, что схожу с ума.

— Как это? Но мой сын! Его же увезли! Где он⁈

Медсестра пожимает плечами:

— Может, его отвезли на УЗИ. Подождите, скоро привезут. Не надо впадать в панику.

Я киваю и бегу обратно в реанимацию. Но палата пуста. Его всё ещё нет. А внутри меня разрастается ужас — липкий, холодный, неотвратимый.

Я стою в пустой палате и понимаю, что больше не чувствую ног. Они словно подкошены, ватные. Назар исчез. Его маленькая кроватка пуста, приборы отключены, и только тонкие следы на простынке напоминают, что он ещё минуты назад лежал здесь.

Я хватаюсь за холодные перила кроватки, пальцы немеют. Перед глазами всё плывёт. У меня в груди нарастает паника, такая сильная, что кажется, сейчас сердце разорвётся.

— Где мой сын? — шепчу я в пустоту, но стены молчат.

Я выхожу в коридор. Медсёстры снуют туда-сюда, с папками, тележками, не глядя на меня. Для них я — просто очередная мать в истерике. Но я чувствую, что что-то не так. Слишком много несостыковок, слишком много равнодушия.

— Послушайте! — я хватаю за рукав медсестру, взрослую женщину, которую часто видела здесь, как приехала. — Скажите честно, где мой ребёнок⁈

Она вырывается и сухо бросает:

— Подождите, его скоро вернут. Что за истерика на пустом месте! Сядь и жди! Кому нужен твой больной ребенок?

Но глаза у неё бегают. Я это вижу. Она врёт.

Меня бросает в дрожь. Внутри всё сжимается от животного ужаса.

Слёзы душат, горло сжимает так, будто кто-то держит меня за шею. Я снова звоню маме, кричу в трубку:

— Мам! Его нет нигде! Операционные все заняты, но не им! Врача не вижу, а медсестры отмахиваются от меня, как от сумасшедшей! Они что-то скрывают!

— Агата, я выезжаю, — её голос дрожит, и я понимаю, что она тоже чувствует неладное. — Держись!

Но как держаться, если сердце разрывается на куски?

Я снова бегу в реанимацию. Палата всё так же пуста. Я обхватываю руками холодные перила кроватки и начинаю раскачиваться вперёд-назад, как безумная.

В голове роятся мысли: «А вдруг его перепутали? А вдруг отдали не тем врачам? Или хуже…»

От ужаса у меня трясутся руки. Я сжимаю ладони до боли, ногти впиваются в кожу.

— Назар… — шепчу я в пустоту. — Мой мальчик, держись… мама рядом.

Но вокруг только тишина и чужие равнодушные шаги.

Я больше не чувствую времени. Минуты тянутся, как часы. Каждый шаг медсестры по коридору отдаётся у меня внутри ударом молота. Никто ничего не объясняет, все отводят глаза.

Я хватаю первую попавшуюся женщину в халате, она чуть не роняет папку с бумагами.

— Где мой сын⁈ — кричу я ей прямо в лицо. Голос срывается, становится хриплым, будто я кричала сутками напролёт. — Назар! Два месяца! Его забрали на операцию, но в операционной его нет!

— Женщина, успокойтесь, — она морщится, словно я назойливая муха. — Если никого с таким именем нет, значит, увезли… в другое место.

— В какое другое место⁈ — я хватаю её за руку, вцепляюсь до белых костяшек. — Это мой ребёнок! Вы не имеете права его скрывать!

Она вырывается и уходит, а я остаюсь стоять посреди коридора, дрожа от бессилия. Внутри всё переворачивается. Чувство, что меня обманывают. Что они что-то скрывают.

А вдруг его состояние было критическим, и они боятся сказать правду?

Меня начинает трясти. Я обнимаю себя за плечи, но дрожь не уходит. Воздух становится вязким, будто я задыхаюсь. В глазах темнеет.

— Нет… нет… только не это… — бормочу я сама себе, не чувствуя ног.

Я звоню маме, почти кричу в трубку:

— Мам! Я не нахожу его! Они все врут! Слышишь⁈ Врут! Его забрали, и больше его нет!

— Агата, милая, успокойся, — мама тоже плачет. — Я уже в пути, держись! Держись ради Назара!

Держись. Как? Когда моё сердце разрывается от ужаса, когда каждую секунду я представляю самое страшное.

Я врываюсь снова в реанимацию, хватаю дежурную медсестру за халат:

— Скажите правду! — я уже не кричу, я рычу, мой голос срывается в низкий хрип. — Где мой сын⁈ Если с ним что-то случилось — скажите! Я имею право знать!

Она смотрит на меня испуганными глазами и отвечает еле слышно, но без эмоций, будто речь не о жизни моего ребёнка:

— Его здесь нет. Ждите врача, он вам все объяснит.

— Ждать⁈ — я почти швыряю её к стене. — Ждать чего? Пока вы его спрячете? Пока я с ума сойду⁈

У меня в глазах пелена. Я готова биться, рвать, крушить всё вокруг, лишь бы узнать, что происходит. Чужие руки хватают меня, тянут назад. Слышу крики, возмущения, но всё это будто сквозь воду.

Перед глазами только пустая кроватка Назара. И ужас, что я больше никогда его не увижу.

Меня хватают с двух сторон, насильно что-то колют в плечо, а дальше я уже ничего не вижу и не чувствую.