Глава 35

С тех пор я почти не живу. Я плачу днями напролёт. Кричу во сне.

Николай Петрович приходит каждый день. Сначала я благодарна ему, потому что он рядом, он не даёт нам умереть от горя. Но потом начинают ходить слухи. Соседи шепчутся, что он слишком часто у нас. Что я «утешилась в объятиях прокурора».

Мама пересказывает мне эти разговоры, и у меня внутри всё выворачивается от отвращения. Как можно⁈ Я похоронила ребёнка, а они…

Мы ходим на кладбище. Он идёт с нами. Земля под ногами холодная, мокрая. Мама держит меня, тётя стоит рядом. Мы втроём плачем, а прокурор стоит в стороне, как тень.

Он всё равно продолжает приходить. Смотрит на меня слишком пристально, слишком долго, иногда касается моей руки.

Тогда и я понимаю, что он действительно рассматривает меня как женщину. Но я не могу. Я не вижу в нём мужчину. Для меня он всегда будет человеком, который принёс в мой дом эту страшную новость. Его внимание становится обременительным, чужим, ненужным.

В один вечер мы сидим на кухне втроём: я, мама и тётя. Молчим, каждая в своих мыслях. И вдруг я не выдерживаю:

— Мама, я больше не хочу, чтобы он приходил. Я вообще никого не хочу видеть.

— И правильно, — бурчит тётя. — Этот Николай Петрович ведёт себя тут как хозяин. А слухи-то ходят какие! Мол, Агата утешилась в его объятиях, живёт горя не зная, мужика видного отхватила.

У меня всё внутри рвётся от протеста. Я затыкаю уши, но слова уже вонзаются, как нож.

Слёзы текут снова. Я хочу кричать, что это ложь, что у меня всё умерло вместе с Назаром, но молчу, потому что этим никому ничего не смогу доказать.

В этот же вечер звонит телефон. Наш старый, городской.

Я беру трубку. Сердце проваливается, когда я понимаю, кто звонит. Голос, которого я не слышала вечность.

Я сжимаю трубку так сильно, что пальцы белеют.

— Ну что… молчишь? — произносит Эрик глухо.

— А ты что, скучал? — отвечаю сухо. — Или просто интересно, жива я там или нет?

— Не начинай, ладно? Я звоню не для того, чтобы разборки устраивать. Просто… если тебе вообще ещё надо, можешь приехать ко мне сюда, в Германию. Виза, билет — сделаю. Жить есть где.

Он как будто пьян, язык немного заплетается. Это он, получается, только в таком состоянии готов мне позвонить?

— Щедро, — отвечаю с иронией. — А ты точно не перепутал меня с кем-то из своих новых подружек? Или это такая благотворительность теперь? «Обиженная дура, приезжай — приючу».

— Я просто говорю как есть, — раздражённо бросает он мне в ответ. — Не обязан я сейчас рассыпаться в нежностях. Ты же сама всё решила. Слилась — и молчание. Мне, между прочим, тоже было не сладко.

— Тебе⁈ — внезапно срываюсь, не выдерживая весь этот бред. — А ты знаешь, каково мне сейчас⁈ Ты хоть понимаешь, что я пережила с тех пор, как ты уехал в свое светлое будущее? Мой отец умер! А еще… — и тут я уже не могу продолжить, просто не могу произнести, что мы потеряли нашего малыша.

— Я не знал, — отвечает он глухо. — Ты ничего не сказала.

— А ты хоть попытался узнать⁈ Хоть раз позвонил? Или тебе твоя Германия и новая пассия важнее были?

—Я думал, ты меня бросила, — напряжённо. — Сама. Просто исчезла. Я не знал, что с тобой. Я бесился, да, но… я ждал. Хоть какого-то знака.

— А я ждала тебя. Смотрела на дверь, пока не поняла, что ты не придёшь. Что тебе плевать. Что нас больше нет, — говорю со слезами, но с яростью в голосе.

— Хочешь — ненавидь. Возможно, я где-то и провинился. Я не смог дать тебе то будущее, что обещал. Но если всё-таки… если есть хоть что-то, приезжай. Не из-за меня. Просто чтобы не была одна, — говорит тихо, сдержанно.

— Я уже одна, — жёстко перебиваю его. — Привыкла. И не проси больше. Ты меня потерял тогда. И я к тебе не вернусь. Ни за билет, ни за визу, ни за подачку.

— Понял, — глухо.

— Поздно понял, — шепчу в ответ.

Трубка падает. В комнате тишина, только моё рыдание.