Глава 36

Настоящее

— Через несколько дней мама решает: «Агата, ты погибаешь здесь. Ты говорила, что у тебя есть друзья в Тюмени. Мы уедем туда. Поступишь в университет. Я поеду с тобой». Тётя поддерживает. Я сначала сопротивляюсь, но потом соглашаюсь. Николаю Петровичу ничего не говорим. Просто уезжаем. Сначала снимаем там жилье, а когда продался дом, покупаем в Тюмени двухкомнатную квартиру. Там я оживаю. Подруги помогают, вытаскивают меня из тьмы. Я поступаю в университет. Учусь, хватаюсь за жизнь. Проходит пять лет. Я заканчиваю обучение, нахожу работу. Мама улыбается, видя, что я постепенно прихожу в себя. И тогда она решает вернуться домой, на юг. Там мягче климат, да и сестра её зовёт. Я не хочу возвращаться: для меня тот город пропитан болью. Я остаюсь в Тюмени. Но время не щадит. Смерть тёти и болезнь мамы снова зовут меня домой. Я бросаю всё и возвращаюсь. Потому что мама — это всё, что у меня осталось.

Я заканчиваю. Слова рвутся из меня, как кровь из раны, и наконец истощённым шёпотом срываются последние:

— И вот так… я осталась одна. Без отца, без ребёнка… без всего.

В комнате повисает тишина. Я опускаю взгляд в пол, не решаясь встретиться с ним глазами. Мне страшно: Как он воспримет? Осудит ли? Обвинит снова? Или промолчит?

Эрик все так же стоит на коленях, но будто окаменел. Его кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Лицо бледное, глаза расширенные, как у человека, которому вдруг сорвали повязку с глаз.

— Агата… — голос его срывается, хриплый, чужой. — У нас…был… сын?

Я вздрагиваю, но киваю. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им падать.

Он поднимается с колен резко, словно удар током получил, начинает метаться по комнате, сжимая голову руками.

— Господи… — он шепчет, потом почти кричит. — Сын! И я… я даже не знал!

Он поворачивается ко мне, и я вижу, как в его глазах мелькают все чувства сразу — боль, вина, ужас, любовь, ненависть к самому себе.

— Ты всё это время несла это бремя одна? — он подходит ближе, смотрит прямо на меня, в самую душу. — А я… я обвинял тебя! Я верил, что ты предала меня, ушла к другому! Чёрт, Агата…

Я не выдерживаю, вскакиваю с кресла:

— А разве было не так? Ты исчез! Ты молчал! Когда я ждала тебя больше всего, тебя не было рядом! Ты уехал, обручился, женился там… как будто и не было нас!

— Я не знал! — он кричит, срываясь. — Понимаешь? Не знал! Если бы я… хоть намёк, хоть весть… Агата, я бы землю рыть начал, но пришел бы к тебе!

Я отворачиваюсь, сжимаю ладонями лицо. Его слова режут, потому что я слишком хорошо слышу в них правду.

И вдруг он оказывается рядом. Я не успеваю отстраниться, как его сильные руки обвивают меня. Он прижимает меня к себе так крепко, будто хочет впитать мою боль, забрать её.

— Прости… — он шепчет мне в волосы, и его голос дрожит. — Господи, прости меня, Агата. Я не был рядом, когда ты умирала внутри. Я не защитил ни тебя, ни сына… Я виноват во всём.

— Отпусти… — шепчу я сквозь слёзы, упираясь ладонями в его грудь. — Я не хочу этого!

— Нет, — он держит ещё крепче, его дыхание горячее, сбивчивое. — Не отпущу. Я потерял однажды всё — и больше не позволю этому случиться.

Я бью его кулаками в грудь, сильно, как могу сейчас. Он не реагирует. Только прижимает сильнее, а сам глотает слёзы.

И я вижу: Эрик плачет. Настоящими, мужскими слезами, без стыда.

Его плечи дрожат, когда он прижимает меня к себе, и я слышу только его шёпот:

— Прости… прости… прости…

И моё сердце рвётся между ненавистью и тем, что никогда не умирало, — любовью.

Я чувствую, как его сердце бешено колотится у меня под ладонями. Он держит меня так, словно боится, что я исчезну снова, растворюсь, оставлю его в пустоте.

— Отпусти, Эрик… — мой голос ломается, но в нём уже нет силы. Я устала сопротивляться, устала доказывать, что могу без него. На самом деле не могу. Никогда не могла.

Он резко наклоняется, его лоб касается моего виска. Его дыхание горячее, обжигающее, и я чувствую, как по щеке скатывается не только моя, но и его слеза.

— Я думал, что ненавижу тебя, — шепчет он хрипло. — Но всё это время… я ненавидел только себя. За то, что потерял тебя. За то, что не был рядом.

Я закрываю глаза. Внутри всё разрывается: желание ударить его, выгнать, кричать. Но другая часть меня, беззащитная, израненная, жаждет этого тепла. Жаждет именно его.

— Почему… — выдыхаю я еле слышно. — Почему всё так? Почему мы всегда через боль?

Его руки сжимаются сильнее, словно он хочет вжать меня в себя.

— Потому что я дурак, — он почти рычит. — Потому что не понял, что самое ценное у меня было уже тогда. Агата… я поклянусь всем, что у меня есть… если бы я знал, что у меня сын… я бы жизнь отдал.

Я не выдерживаю. Все стены внутри меня, которые я строила годами, трескаются под тяжестью его слов. Слёзы рвутся наружу, и я уже не сопротивляюсь. Медленно, неуверенно мои руки поднимаются и обхватывают его спину.

Я впервые за долгие годы прижимаюсь к нему сама.

Эрик замирает. Я чувствую, как он задерживает дыхание, будто боится пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг. А потом его руки обнимают меня ещё крепче, осторожно, бережно, как будто я — хрупкое стекло.

— Спасибо… — выдыхает он мне в волосы. — Господи, спасибо, что ты сейчас рядом.

Я всхлипываю, но не отстраняюсь. Мы стоим так долго — двое сломанных, раздавленных, но всё ещё связанных одной невидимой нитью людей.

Его дыхание становится всё тяжелее, горячее, и я чувствую, как он медленно прижимается лбом к моей щеке. Его руки всё ещё держат меня, но уже не как раньше — отчаянно, боясь потерять. Теперь в этом прикосновении есть нежность, есть жажда.

Я слышу, как он шепчет, почти неразборчиво, сквозь сжатое горло:

— Я так скучал… Ты не представляешь, как мне тебя не хватало.

Эти слова пронзают меня. Я сжимаю его рубашку в пальцах, не зная, что делать. Разум кричит: «Стоп!» — а сердце предательски бьётся, будто хочет вырваться навстречу.

Эрик медленно отстраняется, ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо. Его глаза красные, блестят от слёз, но в них такая глубина и такая сила, что я теряюсь. Он поднимает ладонь, осторожно касается моих волос, скользит пальцами к щеке.

— Агата… — его голос срывается. — Если бы я мог вернуть время… я бы всё изменил.

Его губы совсем близко. Я чувствую, как к горлу подступает комок, дыхание сбивается. Мне хочется и закричать, и прижаться к нему, и исчезнуть — всё сразу.