Глава 37

Его губы почти касаются моих. Этот миг тянется вечностью.

И вдруг я резко опускаю голову, упираясь ладонями ему в грудь.

— Нет… — выдыхаю, едва находя в себе силы оттолкнуть его. — Нет, Эрик. Не сейчас. Не так.

Я делаю шаг назад. Сердце колотится так, что кажется, его слышит весь дом.

Он застывает, как будто от удара. Его плечи тяжело опускаются, но глаза всё равно цепляются за меня.

— Прости, — хрипло говорит он. — Я… не хотел давить. Просто… я не могу без тебя.

Я отвожу взгляд, обхватываю себя руками, будто пытаюсь удержать вместе разорванные куски души.

— А я не могу снова пройти через ту боль, — отвечаю я почти шёпотом. — Не заставляй меня.

Тишина становится невыносимой. Где-то вдалеке тикают часы, за окном воет ветер. А между нами — слишком много прошлого, слишком много боли, слишком много того, что мы так и не сказали друг другу вовремя.

Я чувствую, что ещё один шаг — и я рухну в его объятия окончательно. Но я не имею права. Я должна держаться.

Эрик долго молчит, глядя на меня, будто борется сам с собой. Потом резко отводит взгляд, проводит ладонью по лицу и тяжело выдыхает:

— Ладно. Я понял. — Его голос глухой, но в нём слышна сдержанная ярость. Не на меня — на себя, на всю эту проклятую судьбу. — Я пойду. Пойду к Тимуру.

Он разворачивается и медленно выходит из комнаты, оставляя меня стоять посреди тишины. Только его шаги гулко отдаются в коридоре, а потом стихают.

Я закрываю глаза и обхватываю себя руками, как будто пытаюсь удержаться, чтобы не броситься следом. В груди всё горит — от боли, от желания, от воспоминаний.

Позже они с Тимуром возвращаются вместе.

— Пятеро охранников уже подъехали. Я выйду к ним, а после поеду в город. Утром вернусь и решим, что делать дальше. Пока мы с Эриком не пришли к одному знаменателю. Может, завтра, когда тут будет его друг из органов, он подскажет, что делать.

Я молчу. Потому что пока рассказывала все, что со мной произошло, совсем забыла о том, что на Эрика покушались уже несколько раз и его жизнь сейчас в опасности.

— Я провожу Тимура. Ты пока располагайся в спальне. Сегодня останемся тут.

Мужчины уходят, и я остаюсь в комнате одна. В доме тихо, слишком тихо. Только старые деревянные стены потрескивают и часы на стене отсчитывают каждую мучительную секунду.

Я ложусь на постель, но сна нет. Я ворочаюсь, то натягиваю одеяло до подбородка, то отбрасываю его прочь. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его лицо. Его глаза, полные боли и любви. Его руки, держащие меня так крепко, словно от этого зависит его жизнь.

Сердце снова начинает колотиться. Я сажусь на кровать, прижимаю ладони к вискам.

— Господи… за что? — шепчу я в темноту.

И вдруг слышу: где-то хлопает дверь. Потом — шаги. Тяжёлые, медленные. Я замираю. Эрик.

Мне чудится, что он остановился прямо под моей дверью. И я ловлю себя на том, что жду — сейчас он постучит, войдёт, снова притянет к себе…

Но шаги уходят дальше по коридору. И я слышу, как скрипит диван в гостиной. Значит, он даже не пошёл во вторую спальню. Остался там, ближе ко мне.

Я ложусь обратно, натягиваю одеяло на голову и кусаю губы до крови, чтобы не расплакаться.

Эта ночь становится пыткой. Я не сплю, он не спит. Я чувствую его даже через стены. Его напряжение, его боль.

Под утро я засыпаю на несколько минут и вижу сон — будто снова держу Назара на руках. Маленькие пальчики обхватывают мой палец. Я смеюсь сквозь слёзы. А рядом стоит Эрик и смотрит на нас.

Я просыпаюсь с мокрым лицом и понимаю: от этой боли не сбежать.

Больше не могу лежать от внутреннего напряжения. В комнате холодно, и я натягиваю плед на плечи. Сердце стучит так, будто ночь и не кончалась, будто все её мучения я принесла с собой в утро.

Иду на кухню, босые ступни гулко касаются пола. В доме тихо, только запах свежесваренного кофе витает в воздухе.

Эрик сидит за столом. В футболке, с мокрыми после душа волосами. Ладони сжаты в замок, взгляд устремлён в окно. Он будто весь собран, но в этой напряжённости угадывается бессонная ночь.

— Ты… не спал? — голос мой звучит хрипло, я сама себя не узнаю.

Он поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и я сразу понимаю: нет, он тоже не сомкнул глаз. Под глазами — тени, губы сжаты в тонкую линию, но глаза… глаза горят.

— Не мог, — тихо отвечает он. — После того, что ты рассказала… не смог

Я отвожу взгляд, сжимаю пальцами плед, чтобы не выдать дрожь. Мне хочется сесть напротив, но я боюсь этой близости. Боюсь снова утонуть в нём.

Эрик медленно встаёт, подходит к плите и наливает кофе в чашку. Молча ставит её передо мной.

— Спасибо, — шепчу я, не поднимая глаз.

Он садится рядом. Слишком близко. Я чувствую тепло его плеча, его дыхание. Каждая клеточка во мне сопротивляется — и одновременно тянется к нему.

— Агата… — его голос дрожит, как будто он произносит моё имя впервые. — Я не знаю, как просить прощения. Всё, что ты пережила… а я в это время жил, думая, что ты виновата в нашем разрыве…

Я поднимаю взгляд. Его глаза полны боли и вины.

— Эрик… поздно, — отвечаю я. Голос ломается. — Ничего уже не вернёшь.

Он резко берёт мою ладонь, сжимает её так крепко, что я вздрагиваю.

— Но я хотя бы рядом. Сейчас. Пожалуйста, не гони меня. Не сейчас.

Я закрываю глаза. Его пальцы горячие, ладонь сильная и надёжная, но вместе с этим прикосновением накатывает всё: Назар, потеря, годы тишины, моя боль, его мать.

Я вырываю руку, встаю. Смотрю на него сверху вниз, и в моих глазах — слёзы.

— Ты опоздал, Эрик. — Голос дрожит. — Опоздал на целую жизнь.

Он застывает, не двигается, и в этот миг мне кажется, что я вижу, как рушится всё его внутреннее спокойствие.