Глава 40

— Ты даже не представляешь, как мы мечтали тебя увидеть! — почти кричит Марика, сжимая мои плечи.

— Мы столько лет спрашивали у мамы, где ты… — добавляет Изольда, и в её глазах блестят слёзы.

Я застываю, как вкопанная. Сердце колотится, ладони холодные. Я готовилась к их яду, к язвительным замечаниям, к привычным капризам. Но не к этому. Не к искренней радости.

— Где ты была всё это время? — одновременно спрашивают они, перебивая друг друга. — Почему пропала? — Как ты жила?

Я пытаюсь высвободиться, сделать шаг назад, но они не отпускают. Их эмоции словно сметают меня с ног. А внутри всё равно сопротивление: Вы изменились? Или это просто игра?

— Я… — голос дрожит, и я чувствую, как срываюсь. — Если честно, я сама до конца не понимаю, как оказалась снова здесь.

Марика смотрит на меня так, будто в жизни не видела ничего важнее. — Главное, что ты здесь. Нам столько нужно тебе сказать.

Я в шоке. Я не верю. Но их руки на моих плечах слишком тёплые, а глаза слишком настоящие, чтобы это было притворством.

Я открываю рот, но язык словно прилип к нёбу. Я не готова. Не к их расспросам, не к их неожиданному теплу. Я чувствую, как меня трясёт изнутри — и от боли, и от злости, и от того, что прошлое вдруг встало прямо передо мной.

Эрик стоит чуть в стороне, наблюдая за нами. Его глаза темнеют, губы сжаты в линию. Он словно понимает, какой ад сейчас бушует у меня внутри.

— Хватит, — он произносит тихо, но твёрдо. — Девочки, дайте ей время.

Марика возражает: — Но мы… мы столько лет…

— Я сказал, хватит, — голос Эрика становится жёстче.

Я глотаю воздух, пытаясь собраться, но внутри лишь гул — я в шоке, мне кажется, что земля уходит из-под ног.

Мы садимся за длинный стол в гостиной. Столешница сверкает так, будто ей никогда не пользовались — видно, этот дом больше для парадных картинок, чем для жизни. Эрик садится во главе, рядом с ним — Марика, напротив Изольда. Я сажусь чуть поодаль, чтобы сохранить дистанцию.

Воздух густой, словно натянутые струны. Каждое движение отзывается внутри напряжением. Эрик вкратце рассказывает все что знает о ситуации, чтобы девочки были в курсе. Но к моему удивлению, особо удивленными они не выглядят.

— Ну что, — первым нарушает тишину Эрик, — вы теперь знаете, в какой мы ситуации.

— Мы и так знали, — спокойно отвечает Изольда. Её голос удивительно мягкий, совсем не колкий, как я привыкла. — Слухи на работе не остановить. И да, мы слышали про угрозы.

Марика наклоняется вперёд:

— Вот только теперь в этих угрозах упоминают не только маму и нас. Теперь еще и Агате угрожают. — Она переводит взгляд на меня. — «Ты, что рядом с тобой», ведь это о тебе?

Я вздрагиваю. Слова словно нож в сердце. Они знают. Все знают. Даже враги. Я уже не «никто из прошлого», а «та, что рядом».

— Я не рядом, — резко бросаю, скрещивая руки. — Это случайность. Временное… совпадение.

Марика чуть усмехается, но уже без издёвки, скорее печально.

— Ты можешь сколько угодно это отрицать. Но кто-то там считает иначе. А значит, ты в такой же опасности, как и мы.

Эрик бросает на неё предупреждающий взгляд:

— Хватит.

— Что хватит? — не сдаётся Марика. — Это правда. Если они следят за тобой, значит, следят и за ней.

Я стискиваю пальцы в кулак. В груди жгучая смесь страха и злости.

— Прекрасно, — выдыхаю я. — Значит, благодаря Эрику, я снова в центре чужих игр. Снова в опасности.

— Не благодаря мне, — он наклоняется ко мне ближе, глаза сверкают. — А потому что ты связана со мной больше, чем сама готова признать.

Я резко отвожу взгляд, сердце колотится так сильно, будто он его слышит. Эти слова пронзают меня до боли. Я ненавижу его за то, что он прав, и ненавижу себя за то, что внутри всё дрожит от его близости.

В комнате повисает густая, тяжёлая тишина. Я отворачиваюсь от него, от них, и рассматриваю комнату, пытаясь отгородиться хотя бы воздухом, но чувствую он не просто смотрит, а прожигает меня взглядом.

И вдруг дверь открывается. В гостиную входит Тимур. Его шаги уверенные, голос спокойный, но в нём чувствуется жёсткость:

— Поговорили? — он кивает Изольде и Марике, которые настороженно смотрят на него. — Добрый вечер, девушки.

Сёстры почти хором отвечают «здравствуйте» и замолкают, словно понимая, что сейчас разговор не для них.

— Эрик, — Тимур переводит взгляд на него. — ты объяснил серьезность ситуации? Если да, нам нужно поговорить. Наедине.

Эрик нехотя отрывается от меня, ещё мгновение его взгляд держит мой, словно он боится, что я исчезну, стоит ему отвернуться. Потом бросает коротко:

— Подожди здесь.

Встает и идёт вслед за Тимуром.

Я остаюсь одна с девочками, но не чувствую себя в безопасности. В груди гулко стучит сердце, внутри всё ещё звучат его слова: «ты связана со мной больше, чем сама готова признать».

И от этого становится страшнее, чем от любых угроз снаружи.

Как только дверь за мужчинами закрывается Изольда первой нарушает тишину:

— Агата… я понимаю, что у тебя к нам много претензий. Мы были… — она делает паузу, словно подбирая слова, — не самыми приятными девчонками.

Наверное, я посмотрела на нее весьма скептически, потому что это уж очень мягкое формулирование их поведения в детстве.

— Весьма неприятными, невыносимыми девочками, да, — признает она в итоге правду, — Но мы изменились. Жизнь нас изменила. Мы много говорили с Марикой на эту тему, и обе признали, что были неправы. Мама нами управляла. И объясняла как мы должны себя вести с тобой. Но теперь мы взрослые, и понимаем, что это было неправильно.

Я смотрю на неё и впервые замечаю: в её глазах нет ни издёвки, ни каприза. Там тревога. Чистая, настоящая.

Марика тоже смягчается. Её лицо, раньше напряжённое, становится неожиданно открытым:

— Если честно… мы тебя не полюбили сразу, — говорит она тихо, — потому что мама нам сказала, что ты плохая. Что ты не любишь нас и хочешь увезти Эрика от семьи.

Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Да сколько можно! Почему мать Эрика каждый раз поражает меня своей подлостью? Сколько грязи ей ещё нужно вылить на меня, чтобы чувствовать себя лучше? И главное — как же легко ей удаётся влиять на детей.

— А что вас заставило изменить своё мнение? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но внутри всё кипит.

Марика вздыхает, словно готовилась давно произнести это вслух:

— Мама. — Она делает паузу и добавляет: — И Эрик. Его любовь к тебе.

Я удивлённо поднимаю глаза, а Марика продолжает, глядя прямо на меня, без стеснения:

— Он даже сейчас смотрит на тебя так… будто ты — единственная. А ведь сколько лет прошло. У обычного мужика давно бы всё перегорело, нашёл бы себе новую женщину. Но Эрик никого не подпускал. С тех пор, как ты ушла, он был сам по себе. И мы с Изольдой поняли: не мог он любить плохого человека так сильно.

Её голос дрожит, в нём странная смесь боли и нежности:

— Да и мама… она показала нам своё настоящее лицо. Мы для неё марионетки. Она готова использовать нас ради своих игр. Для неё деньги на первом месте, а мы — потом.

Я молча смотрю на Марику. Она младшая, ей всего восемнадцать, но она уже как взрослый человек делает выводы. Слишком взрослые для её возраста. Что же с ними произошло в эти годы?

И тут вдруг Изольда, всё это время молчавшая, поднимает глаза. Её руки дрожат. Голос почти шёпотом:

— Я… хочу признаться. — Она сглатывает. — Телефон Эрика… я утопила его в воде.

Я моргаю, не веря своим ушам.

— Что?

— Мама заставила, — Изольда продолжает, торопясь, будто боится, что не хватит сил договорить. — Но это ещё не всё. Перед этим я залезла в его контакты и удалила твой номер. Потом, когда он вставил новую сим-карту, я изменила цифры в твоём номере. Чтобы он не смог до тебя дозвониться.

Мир будто останавливается. Я слышу каждое слово, как приговор.

— А ещё… — Изольда закрывает лицо руками, потом опускает их и смотрит прямо на меня, в её глазах стоят слёзы. — Я заблокировала твой номер. Чтобы и ты не смогла до него дозвониться. Даже когда он восстановил карту, всё уже было испорчено.

У меня темнеет перед глазами. Я едва сдерживаю крик.

— Ты… — слова срываются сами, хриплым голосом. — Ты всё это сделала?

— Пожалуйста, прости! — Изольда вскакивает с места, почти бросается ко мне. — Я была ребёнком! Мне было десять, я уже умела ковыряться в телефонах. Мама велела — я сделала. Я даже толком не понимала, что натворила!

Я смотрю на эту двадцатилетнюю девушку, уже взрослую, но сейчас она словно снова тот ребёнок — напуганный, растерянный, ищущий оправдания.

— В тот день, — тихо добавляет Марика, — я попросила у Эрика телефон, чтобы поиграть. Он сначала не хотел давать, но всё же я его уломала. И мы… провернули всё это.

Я не могу дышать. Сердце стучит в ушах. Сёстры смотрят на меня, виновато, со слезами в глазах. А я не знаю, что страшнее: то, что они это сделали, или то, что теперь у меня есть ответ на мучивший меня все эти годы вопрос — почему Эрик не звонил и не отвечал на мои звонки и смс. А еще, почему в итоге он так и не приехал за мной.