Глава 51

Мы с Эриком возвращаемся домой молча. В машине шум города звучит глухо, как будто всё вокруг стало фоном для одной-единственной мысли: может быть, это Назар.

Я украдкой смотрю на Эрика. Его профиль напряжён, челюсть сжата так, что я боюсь услышать хруст зубов. Он будто отрешён от всего, но пальцы крепко держат мою руку, словно боится, что я исчезну, если отпустит.

Я тоже не нахожу слов. В голове гул: девятилетний мальчик, чужая фамилия, чужая жизнь.

А если это действительно он? Как он рос? Любит ли он этих родителей? Догадывается ли он, что он мой, что я его настоящая мама?

Когда мы заходим в дом, Эрик резко останавливается в прихожей. Его голос звучит низко, с хрипотцой:

— Агата… если это Назар, я клянусь, я верну его тебе. Любой ценой.

Я хочу ответить, но голос предательски дрожит, и я только киваю, пряча лицо у него на груди. Его сердце бьётся часто-часто, как у человека, который тоже боится — но не признается.

На следующий день мы снова встречаемся с Громовым. Его офис кажется ещё более тесным — или это мне так, потому что воздух словно давит. На столе разложены новые бумаги, фотографии.

— Я сделал запрос по транзакциям клиники, — говорит он. — Деньги поступали с офшорных счетов, но цепочку удалось проследить до строительной компании, связанной с депутатом.

Эрик хмурится:

— Значит, как вы и думали, тесть поддерживает их семью.

— Да, — кивает Громов. — Но это значит и другое: вам стоит готовиться, что противник сильный. Он может перекрыть доступ к информации, подключить правоохранителей на свою сторону, замять дело.

Я нервно сжимаю ладони.

— Но ребёнок… — голос срывается, и я едва сдерживаю слёзы. — Если это Назар…

Громов впервые смотрит на меня долго и прямо, без профессиональной холодности.

— Я понимаю вас, Агата. Но вы должны держать голову холодной. Если броситесь с эмоциями — они уничтожат вас раньше, чем вы приблизитесь к мальчику.

Эрик резко отодвигает стул.

— Я не позволю им отнять у неё сына ещё раз.

— Именно поэтому я и говорю, — спокойно парирует Громов. — Мы должны идти шаг за шагом. Сначала официальное подтверждение, ДНК-тест. Для этого нам нужен доступ к ребёнку.

Эти слова звучат как приговор и надежда одновременно. Доступ к ребёнку… чужой дом, охрана.

— Я найду способ, — твёрдо говорит Громов. — Хоть через школу, хоть через врача. Но действовать придётся осторожно. Если семья поймёт, что за ними следят, они могут увезти мальчика за границу.

Меня пронзает холод. Увезут… и тогда всё. Опять потеря. Эрик сразу кладёт ладонь поверх моей.

— Не думай об этом. Я не позволю.

И я понимаю, что он говорит это не только для меня — но и для себя.

Вечером мы сидим в гостиной. Я перебираю фотографии, распечатки, всё, что дал нам Громов. Глаза мальчика смотрят с бумаги — светлые, чужие, но сердце всё равно сжимается.

Эрик подходит, накрывает мои руки своими.

— Завтра я поеду к Громову. Он обещал выйти на школу. Если повезёт — мы получим первое подтверждение. Я киваю, но внутри всё клокочет. Завтра… завтра мы можем узнать правду, которая изменит всё.

— Эрик… а если это не он? — шепчу я, и голос ломается. Он молчит секунду, потом прижимает меня к себе. — Тогда мы будем искать дальше. Но если это он — я не отдам его никому. Ни за деньги, ни за власть, ни за жизнь.

И в его словах я слышу не просто обещание, а клятву, за которую он готов заплатить любой ценой.

Через пару тройку дней нас снова вызывает к себе Громов. Его кабинет кажется холодным, чужим, и запах дешёвого кофе, который стоит на столе, будто режет обоняние. Я надеюсь, я молюсь, чтобы сегодня он скажет: «Да, это Назар». Но слова Громова падают, как камни.

— Мы сделали тест ДНК. Этот мальчик… не ваш.

Воздух мгновенно становится густым, его невозможно вдохнуть. Я чувствую, как сердце уходит куда-то в пятки. В горле ком, слова застревают. Эрик сидит рядом, неподвижный, но я вижу, как напряглись его скулы, как судорожно дернулись пальцы.

— Не наш… — шепчу я, и голос звучит так глухо, словно исходит не от меня.

Эрик резко поднимается, стул падает назад, ударяя о пол. Он даже не смотрит на меня — только бросает короткое:

— Я сам разберусь.

Я не решаюсь остановить его. Внутри всё разрывается от боли и страха, но я знаю — сейчас удержать его невозможно.