Глава 53

Он говорит тише и тише:

— Они посадили их всех в машину, теща вколола снотворное женщине. Потом отвезли ее на кладбище, где были похоронены её настоящие дети. А мальчиков… они привезли на мою вторую работу, частной практикой подрабатывал тогда. Я предварительно подготовил место для Назара, поэтому Ира спокойно его туда положила. А вот второго она просто держала на руках все то время пока меня ждала.

Доктор закрыл лицо руками. Голос его сломлен:

— А я в тот день я задержался. В больнице неожиданно появился прокурор, который проведывал мать в отделении, услышал шум и пришел на него. Стал задавать вопросы. Долго не отпускал, я с трудом смог уйти. А когда приехал к себе — там уже лежали двое малышей. Назар… и ещё один, отказник. Моя жена улыбалась так, будто получила подарок от Бога. А я… я стоял и понимал, что переступил черту, за которую дороги назад нет.

Доктор замолкает, словно слова застряли у него в горле. Он опускает глаза в пол, пальцы нервно теребят край стола. В кабинете повисает тяжёлое молчание, и оно тянется слишком долго.

Эрик не выдерживает. Резко ударяет ладонью по столу, звук гулко раздаётся в маленьком помещении.

— Дальше! — его голос срывается, в нём ярость и отчаяние, — говори, где мой сын!

Доктор вздрагивает, словно от пощёчины. Медленно поднимает глаза, и в них нет больше ни высокомерия, ни уверенности, только страх и какая-то обречённость.

— Дальше… — он сглатывает комок в горле. — Произошло то, что Ира, жена моя, смотрела на ребёнка влюблёнными глазами матери. Она сразу нарекла его Марком. А моя тёща… Татьяна Ивановна… она ухаживала за Назаром. В прошлом была медсестрой, она знала, что нужно делать. Без неё он бы мог не выжить.

Эрик чувствует, как его дыхание сбивается. Он открывает рот, но слова не идут. В висках стучит кровь, перед глазами вспыхивает ярким светом одно-единственное слово, которое он боится услышать вслух.

— Ты… — он едва дышит, глотает воздух, будто им задыхается. — Ты хочешь сказать… Назар жив⁈ Скажи это!

Доктор долго молчит, но потом, будто решившись, выдыхает:

— Да. Ваш сын жив.

Эти слова разрывают Эрика изнутри. Мир будто рушится и возрождается заново в один миг. Его колени предательски дрожат, в груди рвётся наружу крик, но вместо него из горла вырывается только хриплый, торжествующий шёпот:

— Жив… Назар жив…

Он зажмуривается, едва удерживаясь, чтобы не заорать во всё горло. Слезы жгут глаза, но он не стесняется — ему всё равно. Он выполнит своё обещание. Он вернёт Агате их сына, чего бы это ни стоило.

А после доктор продолжает:

— Всё это время за ним смотрела моя тёща. Жена моя… она прониклась любовью только к одному мальчику, которого с самого начала держала на руках, и с тех пор она его растит, как своего. А у Назара бы послеоперационный период, после восстановление — это долгий процесс, и всё было на плечах Татьяны Ивановны. А она в то время потеряла сына, он погиб в автокатастрофе. Татьяна Ивановна увидела своего сына в глазах вашего Назара. И даже когда я предложил отдать его в детдом, уже после того как он полностью поправился — она не согласилась. Сказала, что будет для этого ребенка бабушкой, что это Арсений послал у ней сына.

Эрик резко отталкивает стул. Его лицо преобразилось — в нём огонь, бешеная решимость, не знающая преград.

— Вставай! — бросает он, почти рычит, хватая доктора за ворот. — Давай! Поехали! Ты сам отведёшь меня к моему сыну!

Доктор вжимается в спинку кресла, осознавая, что пути назад больше нет.

— Что? Вот так сразу? — доктор вскакивает с места, словно ошпаренный. Его глаза мечутся, руки нервно пытаются отодрать от себя Эрика. Он явно не ожидал напора.

— А чего ждать? — голос Эрика гремит, как удар молота. Он подаётся вперёд, нависая над доктором. — Мы и так без сына уже девять лет! Хватит! Агата всё это время его ищет и ждёт!

Жилка на его виске Эрика вздулась, как пальцы сжались в кулак так крепко, что костяшки побелели. В эту секунду он похож на зверя, готового разорвать клетку.

— Я понимаю… — лепечет доктор, отводя взгляд. Он пятится к краю стула, будто ищет возможность спрятаться. — Но надо же подготовить ребёнка. Вы же не можете ворваться в дом и ошарашить его новостью о своём родстве! Это… это травма для ребёнка…

Эрик делает резкий шаг вперёд, его рука дёргается, будто он вот-вот ударит. Он весь трясётся от ярости, и в его взгляде читается одно: убить этого человека. Ведь это он виноват в том, что сын не знает своих родителей? Кто лишил нас всех этих счастливых лет? Разве не этот доктор, его жена и его чёртова тёща?

Но в какой-то миг ярость уступает место здравой мысли. Эрик застывает, тяжело дыша, и в его глазах появляется боль. Он понимает: правда есть правда. Для ребёнка это действительно будет шок — когда незнакомые люди с порога заявят, что они его мать и отец.

Эрик хрипло усмехается, но это больше похоже на сдавленный рык.

— А где гарантия, что вы не увезёте ребёнка? — его голос низок, опасен, словно рык зверя перед прыжком. — Под предлогом, что готовите его? Что будете «бережно» его знакомить с нами? Ха! — он стучит кулаком по столу так, что папки с бумагами разлетаются в стороны. Доктор вздрагивает всем телом. — Я не могу ждать! Не буду ждать!

В душе в Эрике борется всё сразу: страх потерять сына снова, бешенство от украденных лет и безумное желание прямо сейчас забрать Назара их этого дома. Забрать с собой, обнять и больше никогда не отпускать.

— Звони своей теще! — рычит Эрик, и его голос эхом отдается в стенах кабинета. — Немедленно! Я поговорю с ней! Она должна вернуть ребёнка настоящим родителям!

Доктор бледнеет. Губы его дрожат, будто он вот-вот начнёт умолять о пощаде. Но взгляд Эрика не оставляет ему ни малейшего выбора. В этом взгляде нет компромисса, нет сомнений. Только холодная, беспощадная решимость человека, которому уже нечего терять.

— Хорошо, — выдыхает доктор, тяжело глотая воздух. Его пальцы трясутся, когда он тянется к телефону. Несколько секунд он смотрит на экран, будто надеется, что абонент не ответит, но всё-таки нажимает на вызов. — Татьяна Ивановна, здравствуйте. Тут… тут…

Эрик не выдерживает — резким движением вырывает телефон у него из рук.

— Здравствуйте, — его голос низкий, твёрдый, почти угрожающий. — Я настоящий отец Назара. Вы украли нашего ребёнка. А теперь я и моя жена хотим вернуть его. И даже не пытайтесь увезти его из страны! Я не позволю…

— Эрик, — внезапно спокойно прерывает его женский голос.

Эрик застывает. Он не называл своего имени.

— Вы… вы меня знаете? — он нахмурился, сбитый с толку.

— Конечно, — отвечает женщина ровно, без эмоций. — Прежде чем брать ребёнка на воспитание, нужно узнать, кто его родители.

На секунду в кабинете повисает гробовая тишина. Эрик чувствует, как кровь стучит в висках. Её слова звучат слишком спокойно, слишком уверенно — будто она вовсе не боится.

— Ясно, — произносит он сквозь зубы. — Где вы сейчас?

— Я так понимаю, вы в Москве? — вежливо уточняет она.

— Да, — отвечает Эрик, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его настораживает этот холодный, уравновешенный тон. Женщина, у которой хотят забрать ребёнка, которого она растила девять лет, должна хотя бы дрогнуть. А она звучит так, будто уже всё рассчитала.

— А мы… — её голос чуть смягчается, — в вашем родном городе. Я отсюда никогда не увозила Назара, несмотря на то что мой муж переехал в столицу.

Эрик напрягается ещё сильнее. Он невольно сжимает трубку так, что суставы побелели.

— И вы готовы просто так отдать нам нашего сына? — спрашивает он, не веря в её спокойствие.

В ответ — тишина. Густая, вязкая, давящая. Молчание, которое длится слишком долго. Эрик чувствует, как растёт напряжение, и в груди что-то щёлкает, готовое сорваться в ярость.

Наконец Татьяна Ивановна говорит:

— Сначала давайте встретимся. А потом уже решим, что делать.

Её голос всё такой же спокойный, будто речь идёт не о живом ребёнке, а о деловой встрече. Они договариваются о дате и времени. Когда связь обрывается, в комнате повисает тяжелая, тревожная тишина.

Эрик бросает телефон на стол.

— Почему она была такая спокойная? — он поворачивается к доктору, и в его голосе слышится не только злость, но и недоверие.

Доктор нервно сглатывает, избегая взгляда.

— Татьяна Ивановна… многое видела в жизни. Потери, смерть близких. Она в принципе всегда спокойная, в трезвом уме и расчётлива. — Он делает паузу, будто решает, стоит ли продолжать. — Два года назад, когда её муж стал депутатом, она окончательно посвятила себя Назару. Полностью. Ребёнок на индивидуальном обучении и всё свободное время проводит с ней.

Эрик стискивает кулаки.

Эта информация не даёт ему покоя. В его голове крутится лишь одно: « Они сделали из моего сына заложника своей любви, своей привязанности».

Он резко оборачивается к доктору.

— Значит, она ему как мать?

— Да… можно и так сказать, — тихо произносит тот.

Эрик отводит взгляд, сжимает губы в тонкую линию. Его плечи дрожат — не от страха, а от сдерживаемой ярости.

— Тогда пусть готовится, — произносит он глухо, сдавленно. — Потому что скоро она узнает, каково это — терять ребёнка.

Доктор опускает голову, не решаясь ничего ответить. А Эрик уже тянется за своим пальто. В его движениях нет ни секунды сомнения. Он пойдёт до конца.