Глава 15

Василиса

С очередным протяжным стоном я среагировала на слова врача «Тужься» и сделала это. А после почувствовала опустошение, когда ребенок покинул мое тело. Быстро. Внезапно. И на удивление легко.

Я положила голову и закрыла глаза. У меня больше не было сил. Казалось, что ничего не осталось внутри. Вместе с ребенком ушло абсолютно все. Даже боль. Момент забвения был таким прекрасным. Но затем я услышала крик. Пронзительный. Звонкий. Словно заявление на жизнь в этом мире. И снова боль вернулась. С новой силой.

– Ну что, мамочка, принимайте дочь, – сказала врач, но я никак не отреагировала. Было даже страшно открыть глаза. Даже слышать этого ребенка было слишком. Не то что прикасаться.

Но потом я почувствовала, как на мою грудь положили ее. Горячую. Маленькую. Она ощущалась словно бархатная. Щипала кожу на моей груди, словно пыталась зацепиться за меня и плакала.

Почему она плачет?

Ей тоже больно? Потому что ее не любят и не хотят?

Почему?

– Не нужно, – выдавливаю из себя и не шевелюсь. Но за криком меня не слышно.

– Придерживайте, мама. Ну что вы, боитесь?

Женщина схватила мою руку и положила на нее. Затем сделала то же самое со второй, а сама перестала держать младенца. И страх, что она упадет, заставил вложить в дрожащие руки силу и растопырить пальцы.

Ее крик стал стихать, но это не означало, что она замолчала совсем. Всхлипывала будто, пока я лежала, лишенная кислорода. Было невыносимо пошевелиться или сделать вдох.

– Пожалуйста, заберите ее. Заберите.

Так же внезапно, как ее положили на мою грудь, ребенка убрали, и крик снова стал громче, а на низ моего живота положили что-то холодное.

– Боже.

– Спокойно. Сейчас все сделаем. Порывов нет, что удивительно. Внутренние швы и те парочку. Повезло вам, мама. А малышка-то крупная, для такой худенькой девушки.

Она улыбалась. Проводила какие-то манипуляции, попросила снова потужиться и продолжала говорить.

Холодная грелка оставалась на моем животе еще какое-то время, а ребенком занимались другие врачи.

– Как назовете малышку? – не унималась врач.

– Никак.

– Интересное имя, да не приживется. Ну ничего, сейчас первый шок сойдет, посмотрите на дочку и все сразу встанет на свои места.

«Дочка».

Это слово было чужеродным. Ребенок, младенец – так я называла его. Это слово было лишено эмоций и определений. Даже чувств.

Она не была моей дочерью. Несмотря на перенятую от меня ДНК. Ребенок должен быть желаем и любим. А любовь для меня была отныне чем-то чужеродным. Все чувства теперь были притуплены.

Отвечать ей я не стала, и она, поняв мой настрой, теперь говорила с медсестрой.

Повернув голову, я увидела, что ребенка положили под какую-то лампу. Она возилась. Взмахивала руками и периодически хныкала.

Я надеялась, что это будет мальчик, даже если сердцу было все равно на него. Но родить девочку для этого жестокого мира было чем-то неправильным. Ее должны будут защищать те, кто решит назвать своей дочерью. Несмотря на то, что она порождение насилия, с ней такого произойти не должно.

Внизу живота нарастала ноющая боль. Она не давала уснуть. Не давала абстрагироваться. Наоборот, она намекала на схожесть той боли, что я испытала в ту ночь и после нее. Слишком схоже.

Через время меня отвезли в палату и оставили одну. Однако через пару часов, когда я задремала, ребенка принесли и оставили в кроватке.

– Почему она здесь? – спросила я испуганно.

– А где же ей еще быть? – медсестра улыбнулась. – У вас не было сложных родов, вы можете вставать и ухаживать за ребенком. Станет плохо, мы, конечно же, поможем, не переживайте.

– Но…

Она скрылась за углом, прежде чем я попыталась пояснить ей ситуацию.

Мой взгляд сосредоточился на кроватке. Мягкие бортики скрывали от меня ребенка, которого я не хотела видеть.

Я не хотела ее запоминать. Не хотела видеть во снах и представлять, какой она будет через неделю или месяц.

Но если она заплачет?

У меня не было телефона. А женщина, с которой у нас был уговор по поводу ребенка, скорее всего, появится завтра, потому что сейчас уже была глубокая ночь.

«Мама должна была это предвидеть, боже!»

Отпрянув к стене так сильно, что мое тело оказалось в нее вдавлено, мое внимание было сосредоточено на дальнем углу. Что мешало мне пойти и позвать медсестру? Что мешало уснуть?

Я была безразлична. И я не тосковала по времени, пока она была внутри меня. Эта беременность не приносила мне счастья. Ни минуты.

Пока я перескакивала с одной мысли на другую, за окном забрезжил рассвет.

Она все еще спала. Она даже не имела понятия, что я… по сути, самый родной сейчас человек – уговаривала себя продолжать ее не любить, не хотеть.

Пока она видела сны, проживая свои первые часы жизни после рождения, ее мать, забившаяся в угол, презирала мир и считала минуты, когда ее заберут из моей собственной жизни.

Прошло еще одно мгновение, и случилось то, чего я боялась. Она стала просыпаться.

– Нет. Спи же, – прошептала я, но она все ворочалась и наконец расплакалась.

Преодолев болевой спазм, я все же встала и замерла. Шаг к кроватке и к двери был распутьем.

Крик повторился, и мертвое сердце забилось.

– Пожалуйста, не надо… – мои ноги медленно несли не в правильном направлении окоченевшее тело.

Остановившись у кроватки, я зажмурила глаза и склонилась над ней, а после, положив руки под крохотное тело ребенка, подняла ее.

Секунда промедления, и я подняла веки.

Первое, что я увидела, – хмурое выражение лица. Бегающие и постоянно открывающиеся и закрывающиеся маленькие глаза. Тонкие губы и курносый нос, тоже крошечный.

– Для других ты будешь чудом, девочка. Любимым чудом, – заговорила я с ней. – А я вряд ли смогу стать для тебя мамой.

Она все продолжала возиться и, приоткрывая рот, касаться груди под тонким материалом.

Шаги за спиной заставили обернуться.

– Помочь вам, дать грудь?

– Нет. Не нужно.

Женщина посмотрела с улыбкой.

– Тогда можем дать бу…

– Заберите ее, – я попыталась отдать ребенка, но та схватилась за рубашку, надетую на мне.

– Вам нехорошо?

– Просто заберите, – я снова протянула руки, и медсестра взяла ее. – Завтра утром за ней приедут.

– Так… так, это вы? – теперь она не улыбалась. Наоборот, смотрела с подозрением.

– Да, – прошептала я, смотря на то, как она ловко покачивает девочку и сует ей бутылочку. – Да, это я. А теперь заберите ребенка.

Я не хотела быть грубой. Но я хотела остаться одной.

– Ясно, – протянула она недовольно и без слов вышла, унося ее с собой.

Кислорода внезапно стало так мало, что я начала задыхаться.

Не нужно было на нее смотреть. И прикасаться и… держать на руках.

Подойдя к кровати, я легла на нее и накрылась одеялом.

Спалось плохо. Давно не было таких ночей, которые я проводила в беспокойстве.

Шум, разбудивший меня, начался в семь утра. А через час в палату вошла уже другая медсестра, неся ребенка на руках. За ней вошла другая женщина. Когда медсестра вышла, оставив ребенка на том, что, как я поняла, называют пеленальным столиком, женщина заговорила.

– Значит, будете отказываться все же?

– Просто дайте документы.

Произнося эти слова, в горло будто заливали свинец.

– Это же надо, от здоровых малышей, да таких красивых отказываться.

– Не читайте мне нотации. Кто ее заберет? Он уже здесь? Как это происходит вообще?

– Нашли мы уже семью. Не переживайте вы так. Хотя чего вам переживать.

Ее усмешка была невыносима.

– Не говорите со мной так, словно вы все знаете. Ваша задача – получить мою подпись.

– Задача, – снова усмешка. – Торопитесь, поди, полной грудью вздохнуть. Подписывайте, пока я ее переодену для матери и отца.

«Для матери и отца» – эти слова словно два длинных гвоздя вбивались в мою голову с размаху.

– Подержите-ка ее пока что, надеюсь, это вас не затруднит? Мне пеленку новую надо расстелить.

Нехотя и страшась снова посмотреть на ребенка, я подошла и взяла ее на руки.

Она тут же повернулась, или же это я так случайно сделала, ко мне лицом и поджала ножки, прижимая их к моему телу.

Мои руки были обернуты вокруг нее как одеяло. При свете дня она выглядела иначе. Цвет кожи стал другим и появился запах. Я чувствовала его даже вот так на расстоянии, не принюхиваясь.

«Ты ребенок, девочка. Тебя будет невозможно не полюбить. Невозможно не оберегать как самое ценное. А я сломанная женщина, слышишь?» – она завозилась и стала, как ночью, открывать рот, пытаясь ухватить грудь.

– У нее нет отца, – запротестовала я.

– Что?

– У нее нет отца, – повторила громче.

– Так у нее и матери нет, – тут же ответила она. – Сейчас вот подпишете документ, появятся и тот, и другой.

Вглядевшись в ее лицо, я заплакала. Тихо. Без всхлипов.

Этим слезам не было объяснения. Они просто текли по моим щекам, впитываясь в больничную рубашку.

Она снова открыла ротик и, найдя то, что хотела, попыталась присосаться к груди. Но я остановила ее и отодвинула от ткани, затем… действуя совершенно неразумно, откинула ткань и дала ей грудь. Наверное, там не было молока или чего-то нужного ребенку. Но она присосалась так сильно, что мне стало больно. Однако я… не попыталась отнять грудь. Я смотрела на нее и уже не могла отвести взгляд.

– Такая у меня задача, – послышался еле слышный шепот, шаги и звук разрывающейся бумаги. Но все пространство моего мира занимала малышка на моих руках.

– Я попытаюсь, слышишь? – шепнула я ей. – Я буду очень сильно стараться, Аня.

Имя сорвалось с губ. Я назвала ее именем бабушки. Дам отчество по дедуле – Робертовна и его фамилию, которую теперь носила, и я сама – Морозова.

Морозова Анна Робертовна.