Глава 20

Меня почти разрывало на части остаток дня и вечер. Господи, этот вечер тянулся как бесконечный лабиринт. Я шел и шел вперед, держась одной стены, но выхода не находил.

Я пытался придумать план на завтрашний день. План визита, разговора. Но только я хватался за одну мысль, она улетучивалась и появлялась новая, которую я тоже не мог развить или хотя бы удержать. Напряжение в нервных окончаниях простреливало, и я начинал злиться. И так по кругу, час за часом.

Рабочие письма не помогали отвлечься. Я даже не мог сосредоточиться на том, что читал, поэтому закрыл ноутбук, так как не хотел навредить бизнесу. Затем открыл его снова и просто поставил на тумбу.

Телевизор был включен. Окна открыты настежь, пропуская вечернюю прохладу в номер, но я потел и нервничал.

Желудок заурчал, и я вспомнил, что ел порядка семи часов назад.

Взял меню на тумбочке. Сделал заказ. Дождался его и съел, не особо чувствуя вкус.

Часы показывали одиннадцать. Организм стал уставать, хоть мозг и сопротивлялся, подкидывая новые мысли.

Я лег на кровать. Включил телевизор и прокручивал адрес мероприятия. Название. Так и зацепился за слово «ежегодный».

– Была ни была.

Схватив ноутбук, ввел подобное мероприятие, но прошлогоднюю дату и…

– Вот оно.

Дата отличалась. Но первое воскресенье августа четко обозначалось для этого сбора средств. Те же организаторы. Те же волонтеры.

Фотографий было много на сайте фонда. Дети. Взрослые. Семьи с детьми. Администрация. Подарки. Все в белом, кроме детей. Те в самых ярких цветастых нарядах. Счастливые улыбки.

Я вглядываюсь в лица. Фотографии хорошего качества, но это не то же самое, что листать их как файлы в телефоне. Тут миниатюры.

Дальше – фотографии по организациям-помощникам. Все очевидно пришли со своими детьми. Это в основном женщины разных возрастов. И вроде бы ничего такого, но глаза ищут и натыкаются на фото из восьми девушек. Все стоят в линию. Их ладони лежат на плечах мальчиков и девочек, стоящих перед ними. Все смотрят в камеру. Улыбаются. Все, кроме одной пары из мамы и малышки. Они смотрят друг на друга. Девочка, запрокинув голову назад, девушка, опустив голову вниз.

В висках стучит так сильно, что закладывает уши. Но я все равно смотрю на них. На девочке ярко-оранжевое платье, а на руке ее, как я понимаю, мамы – оранжевая лента.

Минута за минутой я смотрю другие фотографии, уже с другой целью – выискивая их на фотографиях. Девочка выделяется. Ее лицо смеющееся, поэтому сложно разглядеть достаточно хорошо, а вот женщина… Она всегда отвернута.

– Господи, я сошел с ума, – бормочу устало и, с трудом подняв руку, закрываю крышку ноутбука.

Посмотрев на часы, ужасаюсь, что прошло еще два часа, и падаю на подушку, выставив будильник на девять.

Выспаться я не смог. Хоть в номере и была абсолютная тишина. Что-то мешало. Я просыпался, долго не мог уснуть. В целом, это объяснимо.

Позавтракав в основном кофе, я стал думать о том, что надеть. Это может быть смешно. Вот только… я все еще надеялся на встречу не с бабушкой Василисы. Я надеялся на встречу с моей женой. И я хотел… не быть бизнесменом. Я хотел быть собой. Но забавным было то, что я так потерялся за эти годы. Что мне казалось, я не знаю, кто я такой.

Я просто не мог ответить на этот вопрос. Вот и все.

Вспомнив о том, что в прошлом году все были в белом, решил остановить выбор на белой футболке и бежевых брюках.

Как только нашел адрес парка, в котором будет проходить мероприятие, вбил его в навигатор и стал выдвигаться.

Времени было с запасом. Ехал медленно, хоть нога и казалась тяжелой, словно нарочно придавливая педаль газа сильнее необходимого.

Музыка звучала еще на подъезде. Кругом ходили семьи. Бегали дети. Припарковавшись в длинной цепочке машин, я вылез и направился со всей толпой в одну точку сбора.

Это было то самое место с фотографий и листовки. Асфальт был чистым, но совсем скоро он будет разрисован ярким мелом.

Как я и предполагал, все были в белом. Поэтому я вроде как вписался.

У небольшой сцены, откуда громыхали детские песни, стоял стол, возле которого кружили женщины. А еще располагалась большая прозрачная коробка. Припомнив, что в портмоне нет наличных, только карточка, вспомнил про чековую книжку.

Суета нарастала. А я продвигался к сцене. Дойдя до коробки, женщины тут же обратили на меня внимание. Одна из них – низкого роста и с волосами цвета баклажана – подошла прямо ко мне.

– Добрый день. Спасибо, что пришли. Давайте руку, – она взяла синюю ленту и потянулась ко мне.

– Здравствуйте. Это обязательно?

– Этот год мы поддерживаем борьбу против насилия над детьми. Сбор средств для неблагополучных и многодетных семей. Питание, игрушки, одежда, любая помощь пригодится. Синяя лента – символ, – она подняла ее до уровня моих глаз, и я заметил на ее запястье такую же, как и на других взрослых.

– Вот как. Хорошо, давайте.

Пока она завязывала ее, я вспомнил ленту на руке той женщины с фотографий.

– Скажите, а в прошлом году тоже была какая-то тема праздника?

– Конечно. Каждый год мы ведем борьбу вместе со всем миром, несмотря на то что мы указываем, что это игры для многодетных семей. В прошлом мы надевали оранжевые ленты и фиолетовые – борьба против насилия над женщинами и борьба против домашнего насилия. Средства шли для поддержки женщин, прошедших подобное. Все отчеты имеются на сайте. Просто перейдите по…

– Я не для отчета. Просто стало интересно. Значит, мой чек не потеряется в кармане самого «нуждающегося»?

– Ни в коем случае. Да и не собираем мы прямо очень много. Но кое-что – уже что-то.

Вырвав подписанный чек из книжки, я складываю его вдвое и опускаю в короб.

– Спасибо.

– И вам.

Оставаться у сцены мне не хотелось. Позади толпы располагались лавочки. Кто-то принес покрывала и сидел на них с детьми. Народу было очень много. Как мне показалось, даже больше, чем на фотографиях прошлого года. Но мои глаза были прикованы к женщинам, пока я искал место, где бы смог спрятаться ненадолго и просто понаблюдать со стороны.

Засмотревшись по сторонам, ощущаю удар в ноги и останавливаюсь.

Передо мной стоит девочка и потирает лоб. У нее темно-русые распущенные волосы, выразительные серые глаза и белоснежное платье.

– Ой, простите, дяденька. Я просто бежала и не заметила вас.

– Все в порядке.

Улыбаюсь ей, и она тут же проносится мимо меня. Но я разворачиваюсь и наблюдаю, в какую сторону она помчит. Девочка огибает толпу, вклиниваясь, казалось бы, в паровоз детей, бегущих в одном направлении, но затем отделяется и мчит к девушке в длинном голубом платье.

Она стоит боком и, прикрыв ладонью рот, явно улыбается. И этот профиль.

«Господи, пусть мне это не кажется. Пусть не будет игрой воображения», – молю мысленно.

Девочка окликает девушку, и та разворачивается. Волосы такого же цвета, как у малышки, разлетаются от резкого поворота головы, и я словно умираю, а затем возрождаюсь в этот момент снова, видя мою Василису.

Она пошатывается, когда девочка ударяется в ее ноги с разбега, но на ее губах расцветает улыбка, а на щеках образуются маленькие ямочки, которые я так любил целовать.

Это она! Это… она. Целых шесть лет, и я снова вижу ее, потому что искал и нашел.

Завороженный, выбитый из колеи, я наблюдаю, как моя прекрасная жена, женщина, которую я люблю и, не теряя надежды, искал долгие годы, наклоняется и целует маленькую девочку в макушку под громкое: «Мамочка!»

Этой женщине давно не двадцать пять. Ей уже тридцать. Она такая же стройная, как прежде, но ее изгибы стали мягче, чем могла себе позволить модель. Ее лицо, красивое и светлое, абсолютно лишенное макияжа, делает ее почти юной. Волосы просто распущены, и они длиннее, чем Василиса привыкла иметь. Ее платье не открывает ни одного лишнего сантиметра тела.

Я смотрю не на модель, которая блистала на страницах модных журналов. Я смотрю на взрослую женщину и мать в одном лице. И вот в чем парадокс – сейчас она гораздо блистательней, чем во вспышках камер.

Ее дочь срывается снова на бег и уносится прочь куда-то к другим детям. Анна Павловна начинает что-то говорить, но Василиса, кивая ей в ответ, не сводит глаз с дочери. И когда она почти доходит взглядом до меня, я по странной инерции отворачиваюсь и начинаю идти в другую сторону.

Мне нужно время.

Да, я думал, что найду ее и сразу же задам вопросы, ожидая скорых ответов. Но на деле я не могу дышать. Мне просто больно сделать глубокий вдох, а голова кружится от эмоций, которые я не могу сдерживать. И потому я ухожу подальше.

Девочка проносится мимо меня, на этот раз не сталкиваясь со мной, но я все равно вглядываюсь в черты ее лица.

Моя ли это малышка?

Что если да? Тогда к моим вопросам добавится еще один – почему она не сказала мне о ней?

Путаница в голове становится словно сжатая в кулак сладкая вата. Я теперь даже не понимаю, что вообще делать.

Уйдя на самую окраину площади парка, я сажусь на лавочку и, склонившись над коленями, ощущаю боль в груди. Словно там что-то защемило. Возможно, сердце, которое сходит с ума. А может быть, поверить в существование души? Что если это она там внутри сейчас надрывается, чтобы я не сошел с ума?

Я вытаскиваю телефон и в самом странном порыве набираю друга. Он не отвечает сразу. Но когда я слышу, что он поднял трубку, мое дыхание превращается в хрип.

– Елисей? Дружище, ты в норме? Помехи какие-то, я ни черта не слышу, кроме музыки и…

– Я не могу дышать, Свят, – признаюсь ему и чувствую, как глаза начинает беспощадно покалывать.

– В смысле? У тебя приступ какой-то? Ты где? Мне вызвать скорую? Я вообще могу вызвать ее, находясь далеко?

– Не нужно, я просто… Господи, я только что… Я видел ее, Свят. Я ее нашел.

И эти слова выдирают из меня все проклятые эмоции, которые я так долго сдерживал. Отчаяние, ложь, которую слышал раз за разом, боль, беспомощность и вера. Все как на ладони и множится в ускоренном режиме. Эмоции, с которыми я не знаю, что делать.

– Святое дерьмо, – ругается друг и замолкает, словно сам пытается переварить мое признание.

– Я не знаю, что делать. Просто не знаю, – признаюсь ему.

– Слушай, ты бы сейчас в себя пришел. Может, тебе капли какие-то выпить, чтобы успокоиться? Ты хрипишь так, словно у тебя легкие наполнены водой.

– У нее дочь, Святослав, – продолжаю я, не обращая внимания на слова друга и его беспокойство. – Она… большая. В смысле не малышка, а лет пяти. Громко смеется. И кричит «Мамочка» на весь парк.

– Твою ж… Елисей, ты меня слышишь? Купи воды. Найди аптеку и скупи там всю валерьянку. Уйди оттуда и возьми себя в руки. Ты их напугаешь, если будешь говорить как психопат. Тем более ребенка. Василиса тебя не простит, если ты напугаешь ее дочь.

«Ее дочь», – оседает в голове словно пепел.

– Ее… ты сказал, – зависаю я на этом факте. – Ты думаешь, что это не моя дочь?

Свят вздыхает и начинает говорить.

– Слушай, мы не знаем, почему она пропала. Но если женщина не сказала тебе даже о дочери, то, возможно, она все-таки не твоя? Ты думал об этом?

– Я сейчас в охренительном шоке.

– Знаю. Но поэтому тебе и нужно пройтись. Чтобы все обдумать. Что если ты соберешься к ней подойти и столкнешься с ее мужем? Отцом девочки? Что ты будешь делать? Все твои вопросы сразу же…

– Я не думаю, что она замужем, – перебиваю его, не желая слушать такие предположения.

Я только что ее нашел, и я не собираюсь уходить ни с чем.

– Ты можешь думать о чем угодно, – мое сердце снова ускоряется. – А вот правда может быть любой.

– В любом случае я задам свои вопросы.

– Я не говорю тебе забыть о своих намерениях. Ты имеешь мать его право их задать. Но ты не можешь подойти к ним троим и спросить: «Почему ты от меня ушла?», Елисей.

Задумавшись на одну крошечную секунду, я предполагаю такой поворот событий и понимаю, что Свят прав.

– Хорошо. Я понаблюдаю со стороны. Все равно я сейчас в шоке.

– Наконец-то. И продумай свою речь, умоляю.

– Я над этой речью потел шесть лет почти.

– Да ну? И что ты скажешь ей?

– Привет, Василиса.

Он начинает смеяться.

– Оригинально.

– Ладно, я прогуляюсь к магазину и куплю воды. У меня горло пересохло.

– Не забудь про валерьянку.

– Отвали.

– Я серьезно, не тупи.

Убрав телефон, я делаю три глубоких вдоха и поднимаюсь. Поднимаюсь и снова подхожу к месту сбора толпы. Стоит глянуть на это столпотворение, и сразу же вижу их двоих. Они просто выделяются. Или же мои глаза словно рентген настроены лишь на них.

Все мероприятие я слежу за Василисой и ее дочерью.

Они веселятся. Малышка так точно. Потому что есть в моей жене кое-что, что не сразу бросилось в глаза, а лишь после короткого наблюдения. Ее глаза и улыбка стали другими. Они искренние лишь в отношении ребенка. Для других людей это просто глаза и просто растянутые, словно в карикатуре, губы.

Я так глубоко задумался и засмотрелся на них, что, когда ее глаза остановились на мне напрямую, не сразу это понял. Лишь остекленевший и испуганный взгляд дал понять, что она смотрит на меня. Она смотрит, и она полна ужаса от того, что видит меня.