Глава 21

Василиса

– Приятные люди, – улыбается бабушка, провожая моих соседей.

Сегодня я уже более свободно общалась с Вероникой и ее мужем. Неудивительно, что к ней приехала дочь с семьей. Лето прекрасное в этом году, и самое время купаться в море и загорать. Хотя их Миша совсем малыш.

Задумавшись о ребенке в коляске, невольно вспомнила, как впервые привела на море Аню. Она была в восторге, и я не могла ее вытащить из воды очень долго. И хоть я не вхожу с ней купаться полностью, мне помогает приезжающая сестра и бабушка, которые с радостью плюхаются с моей девочкой. Сейчас же она хорошо плавает, и у нас есть правило, которое она не нарушает – не заплывать далеко. К слову, «далеко» – это буквально не больше десяти метров, так как берег у нас не крутой, а очень плавный.

– Кажется, начинается, – говорит бабушка. И мы медленно подходим чуть ближе к центру мероприятия, но не лезем в толпу.

– Мам-мам, можно, пойду туда?

– Конечно, но за пределы…

– Не входить, я помню.

Аня обнимает меня и тут же срывается в толпу детворы.

– Она счастлива, девочка моя, а это значит, что ты все делаешь правильно, – бабушка продолжает наш разговор, начатый до того, как нас прервали мои соседи.

– Это для меня самое важное.

– Ошибаешься.

– Нет. Я хочу, чтобы она…

– Я не оспариваю твои желания подарить дочери прекрасный мир. Я говорю о том, что, если мама неспокойна и несчастна, делай хоть что, но ребенок будет об этом знать.

– И что это значит? Что она счастлива наполовину?

– Это значит, что, найдя свой покой, ты смогла сделать счастливой свою дочь.

Я прикрываю глаза и отворачиваюсь, следя за ходом праздника.

– Ты говоришь загадками, а я не в силах их разгадывать. Не сейчас, бабуль.

– Василиса, – она зовет меня и, выждав момент, пока я посмотрю на нее прямо, продолжает. – Ты нашла свой покой здесь. Твое сердце спокойно. Твоя душа здорова. Поэтому Анна счастлива.

– Ты знала о том, что сделал папа?

Она слегка прищуривается.

– Это то, о чем я думаю?

– Не знаю. Возможно. Я не могу говорить вслух.

– Тогда знаю.

Бабушка тут же разрывает наш зрительный контакт и смотрит на сцену.

– И не спрашивай меня о том, почему не сказала или о том, согласна ли я с его действиями.

– Не спрашиваю и не спорю.

Она косится на меня и, кивнув, снова смотрит на детей.

– Хоть что-то полезное он совершил.

– Он помог мне с дочерью. Я ему правда благодарна.

– Все равно. И Марина туда же. Упрямая как… слов нет.

– Я не злюсь.

– Злишься, – спорит со мной бабуля.

– Нет. Перестала злиться, как только родила Анюту, – нахожу свою громкоголосую малышку и улыбаюсь. – Сначала была так зла, что не могла справиться с эмоциями. А потом… я перестала думать о маме и ком-либо еще. Я думала о ней и все.

– Дети меняют нас. Не всех, конечно.

– Как думаешь, она изменит свое мнение? – спрашиваю бабушку задумчиво.

– Конечно. Когда ты вернешься на подиум.

– Этому не бывать.

– Тогда не жди извинений или явки с повинной. Я ее мать. А ты ее дочь. Ты сама все знаешь.

– Да уж, – смеюсь я, обвожу взглядом всех собравшихся. – Так много людей в этот раз. Ты заметила?

Отмечаю взглядом девочек и мальчиков, кому сделали макияж в виде зверей саванны, джунглей и прочих. Родителей, которые с радостью смотрят на своих детей и счастливы, потому что те смеются и веселятся.

– Много. И надеюсь, к моему чеку добавится еще парочка. Твои соседи довольно состоятельные, уверена, их сумма не меньше моей.

– Не терпится узнать, кому и чем… – мой взгляд натыкается словно на препятствие в виде двух голубых глаз, смотрящих на меня задумчиво и оценивающе.

Моргаю. В пальцах рук образуется тремор. Кислород превращается в удушливый газ, из-за чего голова идет кругом, и очередной вдох становится сиплым кряхтением.

– Не терпится узнать что? – спрашивает бабушка, а меня затапливает страхом до краев, пока мы смотрим друг на друга. – Василиса?

Бабушка встает еще ближе, потому что я чувствую, как она касается моего плеча.

– В чем дело? Что с тобой? Да что там такое? БОГ МОЙ! – выдыхает она, видимо, проследив за моим взглядом, а после, обхватив мое лицо ладонями, пытается привлечь внимание.

Тянет голову вниз, так как я довольно сильно выше нее. Но у нее все равно не выходит. Я смотрю на своего бывшего мужа и не могу пошевелиться.

– Василиса? Внучка. Слышишь? Смотри на меня. Смотри на меня, солнышко.

Она снова и снова говорит. Затем перед глазами взмывает ее ладонь, и я вздрагиваю, когда зрительный контакт с Елисеем прерывается.

Стоит опустить взгляд, как я тут же закашливаюсь, и из глаз брызжут слезы.

– Вот так. Все хорошо. Все в порядке. Ты в безопасности.

– Моя… моя… где моя… Она…

Я не могу выговорить ни слова больше. Я выпрямляюсь и смотрю туда, где был он. Но его нет. И паника накрывает с головой, потому что я не вижу Ани.

– Она…

– Я найду внучку. Я уже ищу ее. Стой здесь или иди на выход. Я сейчас с ней приду. Но ты должна взять себя в руки. Ты ее напугаешь, милая.

– Я не могу. Я должна… где она? Бабушка, где она?

Вспышка белого платья внезапно врывается в поле моего зрения, и я выдыхаю, облегченно роняя слезы, видя свою дочь.

– Боже!

– Василиса, – бабушка просит посмотреть на нее, и я это делаю. – Ты не в состоянии общаться с дочерью. Ты сделаешь хуже. ОН уже здесь. ОН видел тебя. И тебе лучше поговорить с Елисеем.

– О боже, ты знала? – срывается с моих губ.

– Нет. И ни за что не позволила бы этому случиться. Возможно… я не знаю. Быть может, он следил за мной. Я… мне очень жаль, милая.

Она смотрит на меня с виной в глазах.

– Нет, это я виновата. Только я.

– Василиса, – раздается со спины его голос, который стал далеким прошлым.

Такой незнакомый и одновременно с этим слишком близкий.

– Ступай, а я за Аней присмотрю.

Я вцепляюсь в ее руки.

– Прошу…

– Я позабочусь о ней и не скажу ни слова. Иди.

Кивнув ей, я беру в кулак все свое мужество и оборачиваюсь. А когда делаю это, на меня смотрит он. Повзрослевший, уставший и измученный временем мужчина, которого я когда-то любила.

– Это ты, – выдыхает он, словно до сих пор не может поверить в то, что видит меня.

Всего было много в этом моменте. Эмоции. Они били через край и сшибали с ног напрочь.

Если честно, я не была уверена, что могу дышать, так как голова шла кругом, и каждый новый виток действовал на мое состояние сильнее предыдущего.

Когда я слегка пошатнулась, окончательно теряясь в пространстве, Елисей шагнул ближе и подхватил под руку. Просто жест. Просто… вспышка – и я уже заледеневшая статуя.

Мы с психологом прорабатывали мое сознание годы. Но я никогда не подпускала к себе никого ближе, чем требуется для рукопожатия. И сейчас мне было все равно, что передо мной Елисей. Что он не причинял мне боли, по крайней мере физической, ни до, ни после той ночи. Но инстинкты кричали, и я отшатнулась, в панике скидывая с себя его руку.

– Не прикасайся, – еле пошевелила губами.

– Ладно. Прости.

Елисей поднял руки, показывая мне свои ладони, и сделал шаг назад.

– Прости. Мне показалось, что тебе нехорошо.

Я обернулась и заметила, как бабушка следит за Аней. И, чтобы не отвечать на вопросы дочери, двинулась в другую сторону.

– Василиса? – оклик Елисея заставил идти еще быстрее. Но я знала, что он идет следом, поэтому не остановилась и не обернулась, чтобы это проверить.

Он здесь.

Внутренности скручивало в приступе тошноты от осознания, что он здесь. Нашел и хочет поговорить. Но что я должна ему сказать? Что он хочет услышать? Разве не было бы проще найти новую жену и забыть меня? Оскорбиться, что я повела себя как подлая дрянь, независимо от причины, и просто послать куда подальше?

Зачем любить меня?

– Что? – послышался его голос сзади, и я резко остановилась, поняв, что, возможно, последнюю фразу произнесла вслух. Мы уже были далеко за пределами парка и площади, хоть звуки музыки и детский смех были как на ладони.

Когда я обернулась и встретилась с ним лицом к лицу, я ощутила… тоску. По нему, по нам… по себе… Не по работе, которую теперь ненавижу и не понимаю. Я тоскую по ровному дыханию, когда стоишь в толпе. По спокойному сердцебиению, когда со мной здороваются. Я тоскую по своей силе и отсутствию боязни темноты. Я так сильно тоскую по «нормальности». Он не увидит той женщины, которую сопровождал, психуя на презентацию нового журнала.

Но я не могу сосредотачиваться на прошлом, потому что я приобрела кое-что в настоящем, искоренив то самое прошлое самым страшным образом. И я не могу отказаться от этого в угоду мифическим воспоминаниям. Ведь я до сих пор боюсь однажды увидеть за прекрасным личиком моей малышки лицо того монстра.

И вот в этом настоящая проблема. Что, если, отвечая на вопросы Елисея, я подниму с илистого дна в бокале с прошлым то, что не должна поднимать?

– Зачем ты меня нашел? – задаю ему вопрос, пока он рассматривает меня как ценный и загадочный экспонат.

Шесть лет и боль этого времени отразились на моем лице, фигуре и мимике, как и роды. Что же он пытается отыскать в этом лице?

– Василиса, – произносит он снова мое имя тем самым голосом. – Не могу поверить…

Он замолкает. Пытается что-то сказать и снова молчит. Его лицо – калейдоскоп эмоций. То одна, то другая появляются и исчезают, словно он нажимает на кнопку все быстрее.

– Не могу поверить, что нашел тебя.

– Но зачем ты меня искал? – он, недоумевая, качает головой, словно не понимает моего вопроса.

– Как это зачем?

– Я попросила тебя не делать этого, Елисей. Я ушла для того, чтобы не быть найденной никем. Я ушла от всего прошлого мира. Ты не должен был…

– Но как не должен, если я… Разве я мог перестать искать тебя?

– Да. Да, мог. Потому что я тебя об этом попросила…

– Ты? Меня просили об этом твой адвокат, твой отец, мать, сестра… Меня просили об этом все. Говорили, что я должен оставить тебя в покое. Даже мои мать и отец. Но единственная, кто мне этого не сказал… Не сказала, как я понял, – ты.

От его логичного упрека становится невыносимо. Я знаю… Но от одной мысли, что я должна буду рассказать ему все, иначе он так бы и не смирился, меня рвало и тело горело.

– Я сказала, – пытаюсь припомнить ему тот пятнадцатисекундный разговор.

– В тех словах я не услышал твоей просьбы, Василиса. Ты умоляла, да. Но не о том, чтобы я оставил тебя. Забыл и ушел.

Мой подбородок затрясся от его слов, а глаза заволокло пеленой слез, что пришлось отвернуться и взять направление на набережную, так как люди все мелькали вокруг и начинала кружиться голова.

Елисей понял без слов и последовал за мной, отступив на полшага. Это приносило дискомфорт. Но я старалась не сбиваться с шага. И когда мы повернули на улицу, я притормозила, чтобы он поравнялся со мной.

Первые несколько минут мы шли молча. Шаг был быстрым, словно у нас намечался забег на длинную дистанцию, но начал постепенно стихать и превратился в прогулочный.

– Ты не задаешь вопросы. Или это означает, что на этом все?

Я знала его ответ. Но почему он молчал? Спрашивать что-то самой у меня бы не вышло, потому что мозги сейчас закипали. Я находилась в растерянности. Хоть и предполагала, что, возможно, произойдет встреча, но все равно отмахивалась от такой мысли.

Но какой бы вопрос я ни предполагала услышать первым, начал он, пожалуй, с главного:

– У тебя есть дочь? Или у меня она тоже есть, Василиса?

И вот прозвучал вопрос. Он задал его четко, громко. Достаточно членораздельно, чтобы понять каждое слово, чтобы успеть задохнуться от сложенных воедино букв.

Так что мне ответить?

Любой ответ повлечет новый ряд вопросов. Я не смогу изложить ему все, не окунувшись в вязкое болото боли и памяти, тщательно запаянной в вакуумном пакете. Я не могу и промолчать.

Не могу солгать, потому что это вызовет очередные вопросы. Но и правда станет добивать по мере ее изложения.

Я в панике, почти загнана в тупик.

– Да, у меня есть дочь, – пытаюсь совладать с собой, но то и дело прикусываю язык из-за того, как сильно нижняя челюсть бьется о верхнюю. Словно мне холодно физически, а не душевно, что и является сутью.

– Значит, у тебя? – осторожно спрашивает Елисей. – В этом причина твоего побега?

– Боже…

Я сбиваюсь с шага и в итоге останавливаюсь.

Вот об этом и речь. Я отвечаю, он делает выводы. Правильные или нет, но так или иначе это не получится сделать коротким разговором.

Солнце тут же принимается гладить жаркими лучами мою голову, на которой нет головного убора, а ветер подхватывает волосы, раскидывая их в разные стороны.

По спине струится ледяной пот. Я нервничаю. Потому что не была готова к этому разговору. Я просто не могу собраться с мыслями.

– Василиса, ради бога, хватит уже.

Елисей тоже останавливается, встав напротив, и смотрит устало.

– Хватит, – голос у него срывающийся на хрип. – Ты оттягивала сколько могла. У тебя было шесть лет, чтобы придумать оправдание, выстроить диалог, да что угодно подготовить, чтобы ответить на мои вопросы. Но я хочу, чтобы этот разговор просто случился. Я… – он вздыхает и, подняв руки, трет ладонями лицо, вороша после этого свои волосы. – Я не сдавался и отправлялся по меньшей мере раз в несколько месяцев в любую точку страны, где детектив, работающий на меня, давал наводку, что, возможно, видели женщину, похожую на тебя. Мне было плевать на слово «возможно». Я бросал все и ехал.

Его слова пронзили грудь ржавым копьем.

– Не стоило… этого делать, – отвечаю, чувствуя, как ломается внутренний стержень. А я не могу позволить ему сломаться. Потому что рухну в пропасть и уже вряд ли поднимусь оттуда.

– Я говорю тебе это не к тому, чтобы ты поняла, насколько я был в отчаянии или оценила, будто какой-то жест, или я не знаю, что у тебя на уме, – объясняет, жестикулируя руками. – Я говорю тебе, что я вымотался. Я правда устал, но это не укор, я бы все равно продолжал искать. Это просьба наконец-то поговорить, потому что я тебя нашел и у меня есть шанс увидеть тебя и… возможно понять все, что произошло тогда.

Было видно по его лицу, атмосфере, что окружала его. Усталость и бессилие – слишком знакомые мне понятия. Я их узнаю в нем. И я ощутила вину. Но тогда я не могла быть откровенной. Предельно понятной. Мне кажется, что и сейчас я не смогу быть такой.

– Не знаю, какие ответы ты ждешь, Елисей. Но у Анны нет отца и никогда не будет.

– В этом я очень сомневаюсь, – почти усмехаясь, отвечает.

– У моей дочери нет отца, – повторяю, разделяя каждое слово небольшой паузой.

– Но должен быть, Василиса.

– У нее есть мать, тетя, прабабушка, и на этом все. Конец родственным связям.

Мы схлестнулись взглядом. И когда я заметила, что в нем поднимается несогласие, во мне тоже кое-что проснулось – материнский инстинкт защитить своего ребенка. Как тогда, когда пришла та женщина, чтобы забрать ее у меня.

– Это моя дочь, не так ли? – бывший муж смотрит на меня почти с презрением. Словно он уже поставил вердикт на этом вопросе.

Во всяком случае, я могу лишь так прочесть его взгляд, но могу и ошибаться. Я не знаток человеческих душ, когда своя сломлена и в ошметках.

– Надеюсь, ты не разглядел в ней ничего схожего с собой, потому что она не твоя дочь, Елисей. Не твоя, прости.

– Ты вышла замуж?

– Нет, – отвечаю, почти содрогаясь от страха подобной перспективы.

– Сколько ей? Я не специалист, но, кажется, она идеального возраста, чтобы я мог решить, будто она моя.

Разумеется. Однако правда была жестокой.

– Но она не твоя, независимо от того, на кого похожа.

– Похожа на тебя, – отвечает, отмахнувшись. – Подумаешь. Обычное дело, что ребенок берет все от одного родителя.

– Возможно. Но не в этот раз. Не заблуждайся, Елисей.

– Тест покажет правду.

– Тест? Какой еще тест?

– ДНК. Ты не оставляешь мне выбора, а я хочу правды. И за эту правду тебе придется заплатить, Василиса.

«Да он с ума сошел!»

– Заплатить? Мне? – он кивает, пока я недоумеваю. – Хорошо. Но чем заплатишь за эту «правду» ты в таком случае?

– Цена будет зависеть от самой правды. Я был готов платить все эти годы, даже если эта цена была слишком высока. Я был готов.

– Этому не бывать. Никакого ДНК, ничего. Ты чужой для меня и Ани.

В его глазах мелькает боль, которую он даже не пытается скрыть или приручить.

– Василиса, я не могу быть тебе чужим. Это невозможно. Ты со мной развелась, но все это чушь собачья.

– Возможно, Елисей. В том мире, который я построила для нас с дочкой – ты чужак.

– Нет, – он подходит ближе, и я отшатываюсь инстинктивно. Этого он не понимает. Потому что в прошлом я умирала от расстояния с ним. Я нуждалась в том, чтобы он был ближе, чем это вообще возможно.

Я любила его. Я его очень сильно любила и осознала эту любовь после того, как умерла на бетонном полу, а после пришла в себя.

Я копалась в своей душе долгие годы, но поняла свою любовь к нему. Как и к себе самой.

Мы могли быть счастливы. Родить детей. Построить дом. Мы могли осуществить в прошлом так много всего.

Почувствовав, что из моих глаз вот-вот польются слезы, я отворачиваюсь и слышу вопрос в спину:

– Что произошло в прошлом, Василиса? Что случилось на той дороге?

– У меня украли прошлую жизнь. Вырвали из нее и бросили в яму.